Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 59 – Ариэль Дорфман

Вот как случилось, что моя судьба переплелась с его судьбой, переплелась с судьбой Лондонского Баха – вот почему я приготовился наконец свести вместе этих двух сыновей: сына шевалье Джона Тейлора, слуги многих королей, и сына Иоганна Себастьяна Баха, слуги Господа.

Через двадцать восемь лет после той бурной и загадочной встречи их отцов, я свел их лицом к лицу, устроил ту встречу, на которой узнал, что же на самом деле произошло с глазами старшего Баха перед его смертью в Лейпциге.

В знак моего уважения к Иоганну Кристиану Баху я после стольких лет разлуки приготовил для его искушенного слуха два подарка – два подарка, не считая того явного удовольствия, которое ему доставили мои теплые приветствия.

Помимо исходной причины обоих музыкальных подношений, – мне хотелось его порадовать, мне хотелось услышать его мнение, хотелось показать, сколь многому я у него научился и как далеко ушел от его творчества, – теперь возникла еще одна: они стали частью той стратегии, с помощью которой я хотел убедить его согласиться на разговор с Джеком Тейлором.

Мы сидели и болтали, словно концерт в Карлайл-хаусе состоялся вчера: мы устроились в салоне «Отеля Бретань», который был предоставлен герру Баху для работы, – тихом и прохладном после потной августовской жары.

– С вашего разрешения, маэстро, – сказал я, усаживаясь за клавиатуру, которая нетерпеливо ждала прикосновений моих пальцев.

Однако я не тронул клавиши: движимый моим обычным пристрастием к театральности, я хлопнул в ладоши – и в помещение вошла не кто иная, как Софи Арну, величайшее французское сопрано. За четыре года до моего приезда в Париж она покорила город в «Орфее и Эвридике» Глюка, но ее здоровье и голос сдали, и потому она пришла в восторг (надеясь на роль в будущей опере Иоганна Кристиана), когда я попросил ее прийти и спеть барону Баху.

И она пела. Слова были те, что я слышал летящими в холодном воздухе моего лондонского детства в тот вечер, когда я впервые оказался один… в предварении гораздо более трагичной и одинокой ночи, которая будет ждать меня в будущем, в Париже, тринадцать лет спустя. Эти слова пела Клементина под аккомпанемент виолы да гамба, из которой Кристиан тогда выманивал мелодии. Они остались со мной, эти строки Метастазио, «Non so d’onde viene», тот лед в сердце, те противоречивые чувства, которые я в тот момент не способен был выразить, но, влюбившись в Алоизию Вебер во время пребывания в Мангейме, положил их на свою музыку. Это было задумано как дань моему ментору и декларация моей независимости от него. Этой арией я просил его о жалости, la sola pietà, просил простить мою мятущуюся душу, надеясь, что он не обидится, что я украл те самые слова, которые он когда-то использовал. С их помощью я хотел показать ему и всему миру, что превзошел своего учителя.

Когда она закончила и ушла, вдохновленная похвалами, которыми Кристиан ее осыпал, он позволил улыбке благодарности осветить его лицо.

И сказал всего два великодушных слова в ответ на мою арию, мой вызов, мое дерзание.

– Спасибо тебе, – сказал он.

И все.

И этого было достаточно.

Чего отец может желать своему ребенку, как не того, чтобы он стал лучше, прошел дальше, почтил вечное отцовское влияние тем, что добился большего, чем мечталось отцу?