Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 58 – Ариэль Дорфман

И я начал восстанавливаться.

Но даже выжимая из себя те первые мелодии, вернувшись к работе над сонатой для фортепиано в ля миноре, даже постепенно становясь тем юным Моцартом, которым был всегда (я даже позволил себе пару выходок, тройку шуток), – даже тогда внутри и вовне оставался вопрос, который не имел ответа, не находил его даже в моей музыке, которая ожила подобно закваске.

Я попросил Деву Марию о помощи – и не получил ее. Я через нее молил Бога даровать мне одну-единственную милость, всего одну, если мое искусство угодно Ему, угодно Его Матери.

Его реакция стала пощечиной – ночным кашлем, массой крови и дерьма, излившихся из моей матери, осквернивших мою мать и осквернивших мир.

Кто он, этот Бог, поступающий столь жестоко и непонятно? Как мне дальше верить в Его снисхождение? Каков Его истинный лик? Как отличить его от дьявола? Как добиться, чтобы Он себя показал, и с этим откровением убедиться, что у моей жизни на этой земле действительно есть смысл?

Когда я как-то вечером в середине августа сумел выпустить эти сомнения на волю и изложить их Джеку Тейлору, пока мы допоздна пили в какой-то таверне на рю Сен-Андре дез Арт, где он любил бывать студентом и которая по-прежнему пользовалась популярностью тридцать лет спустя, когда он выслушивал меня, пока я не выжал себя досуха и замолк, как Бог, который подарил мне мать только для того, чтобы ее забрать, одарил таким талантом, чтобы заставить осознать, как легко всего лишиться, – в этот момент Джек Тейлор поразил меня, улыбнувшись моим горестям. И еще сильнее удивил меня, бесстыдно вернувшись к той одержимости, о которой не упоминал со дня нашей первой встречи после концерта в день Тела Господня, – о причине своего приезда в Париж, причине, по которой он представился мне во время той метели в Лондоне, – о причине, по которой он оказался здесь, чтобы меня утешать.

Джек Тейлор сказал, очень просто и совершенно откровенно:

– Это именно тот вопрос, именно те вопросы, дорогой Вольфганг, которые мой отец и Иоганн Себастьян Бах обсуждали перед тем, как шевалье провел вторую операцию на его глазах: потому что он оперировал отца вашего ментора не один раз, а два – возможно, вы об этом не знали?

Я знал, но предпочел не развеивать его надежды на встречу с Кристелем, пересказав его пугающий ответ о той второй операции. Так что спросил о том, что то и дело мне вспоминалось в течение всех этих лет:

– А Гендель? Как все это связано с Генделем?

– Он тоже включен в эту историю, – ответил Джек Тейлор, – как Иоганну Кристиану Баху прекрасно известно, и что он должен будет признать, когда приедет в Париж – скоро, о, очень скоро!

Неужели он так любовно меня обихаживал, чтобы я его послушался и устроил встречу, которой он так давно добивается? Я бы не стал укорять его за то, что он блюдет собственные интересы, как это склонны делать все мужчины и почти все женщины. И все же я не смог избавиться от уверенности в том, что он искренне обо мне заботится, как человек и как целитель, что я ему на самом деле нравлюсь и он счел себя обязанным – нет, искренне стремился – поддержать меня в то время, когда я был совершенно растерян и в смятении. Да будет он благословен за те часы, что провел рядом со мной. Да будет благословен за то, что был рядом, когда маман больше не могла выполнять свое обещание.