Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 56 – Ариэль Дорфман

И кому поведать о том, что со мной происходит? Кроме Джека Тейлора – некому, рядом со мной больше не оказалось никого, кто не был бы связан с моим отцом: все остальные были посланниками моего отца. Только Джек Тейлор был моим, был целиком на моей стороне, стал тем более незаменимым после того, как я сбежал из дома на Гро Шене с его ужасными воспоминаниями и снова поселился (а что еще оставалось безденежному, онемевшему композитору?) у барона Гримма с его осуждающими взглядами и словами. Джек Тейлор – достаточно близкий, чтобы давать утешение, достаточно чужой, чтобы не влипнуть в паутину интриг, сплетенную родными и друзьями, – смог меня выходить.

Он начал с того, что постарался отвлечь от тех упорных, печальных мыслей, которые не давали мне покоя.

Развлекая меня историями о шевалье и его приключениях.

Он быстро понял, что в этих историях одно и только одно вызывало у меня интерес и оживление. Не успехи его отца при Пармском дворе или впечатляющая операция на глазах, проведенная в Вене. Я и сам был там, делал это, созерцал ту императрицу, получал поклон от маркиза Такого-то. Он видел, что мои глаза загорелись – впервые за много дней, – когда он рассказал, как девяностолетняя старуха предложила выйти замуж за обходительного шевалье, как шестнадцатилетняя девственница отдала свое тело в его распоряжение, когда ее глаза стали видеть, – чтобы ее тело смогло благодарить за все то, что ее глаза теперь могут видеть, как отец Джека привел молодого аристократа в женский монастырь и что из этого вышло, как благородная дама пришла на квартиру к шевалье под маской и не желала раскрывать свое инкогнито, пока пышность тела и грудей ее не выдали, как он танцевал с принцессой и чуть не лишился головы за наглость… И так далее, и так далее, все более скабрезные истории: трое мужчин и одна женщина в постели, три женщины и один мужчина, карлики и бородатые женщины и гермафродиты: феерические истории, которые явно уже не были почерпнуты из его воспоминаний о похождениях шевалье, а были извлечены из неизвестно каких книг. Часть самых ярких и подробных эпизодов я опознал как истории из «Ножки Фаншеттиной» и «Совращенного поселянина», которые уже и сам прочел. Но мне не было дела до того, что он начал выдумывать все эти совокупления, заимствовал их из всевозможных доступных ему книжных и реальных источников, чтобы снова придать мне сил, разжечь мою кровь, привести в движение соки, поднять мне настроение и не только его. «Встать, встать», – приговаривал он.

Наверное, он почувствовал, что мне становится лучше, потому что однажды, пока мы шли по рю Д’Асса, он осмелился внезапно меня спросить:

– Вы влюблены, юный господин Моцарт?

Я не колебался:

– Да.

– Расскажите мне о ней.

– Она не одна. Их две, я влюблен в двух девушек. – И, чтобы он правильно меня понял, добавил: – Они совершенно разные.

– Расскажите.

– Одна – добродетельная и целомудренная и поет как ангел. Ее зовут Алоизия, и мне хотелось бы позвать ее сюда, в Париж, или взять с собой в Лондон, если я когда-нибудь вернусь туда, чтобы там обосноваться, – привезти ее и всю ее чудесную семью, Веберов. Полная чепуха, мистер Тейлор: вы ведь уже поняли, что я не могу содержать даже свою жалкую персону, не могу даже снять для себя комнату. Но вот так.