Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 53 – Ариэль Дорфман

Немецкие слова повторялись у меня в голове, пока я плелся по дождю и грязи (да, пошел дождь), – слова, которым меня научила мать и которые она больше никогда не скажет в шутку, если только… если не… Немецкий врач. Если я не найду немецкого врача. Или врача, говорящего по-немецки!

Точно. Вот и выход!

Раз уж я все равно насквозь промок, и по дороге домой мне надо будет пройти через Фобур Сен-Жермен, почему бы мне не удлинить свой путь на несколько минут и не зайти в «Отель де Бретань»?

Доктора Тейлора нет, сообщил мне управляющий.

Я оставил ему записку с просьбой зайти ко мне на Гро Шене, но только, пожалуйста, постараться поговорить так, чтобы моя мать не услышала… как будто она много чего слышит, бедняжка.

Он старательно исполнил мою просьбу, появившись через два дня: это был понедельник, ранее утро. Мы поговорили внизу, во внутреннем дворе. Я посматривал на окно, проверяя, не встала ли маман с постели, чтобы наблюдать за мной и попытаться понять, кто этот незнакомец.

Я изложил Джеку Тейлору свой план. Он не немец, но он говорит по-немецки и, если верить тому, что он мне рассказывал, он – врач, представитель третьего поколения этой профессии. Конечно, он специализируется на глазах, но ведь он сказал мне как-то, что глаза – это окна в душу и драгоценные камни тела. Может, он хотя бы выскажет свое мнение о том, что с моей матерью?

Он согласился не раздумывая. Так быстро, что я задумался, не рассчитывает ли он каждый свой шаг, делая меня своим должником, чтобы, когда придет время, я не смог бы отказаться сыграть роль моста к неуловимому Кристелю, когда мой ментор наконец приедет в Париж.

Но разве это важно?

Маман была так рада с ним познакомиться, похвалила немецкий доброго доктора и проболтала с ним целый час, словно они были давними друзьями.

Он внимательно ее осмотрел, прописал противоспазматические порошки, которые у него оказались при себе, держал за руку и врал ей, обещая, что она поправится, конечно же. А потом он встал и впервые после прихода в комнату встретился со мной взглядом и повторил эту ложь мне: «Конечно, ваша матушка поправится, господин Моцарт», хотя мы оба понимали, что это не так, понимали оба, что она умирает, и что ни он, ни я, и никто на этой земле не сможет ничего сделать, чтобы ее спасти.

Это был ее последний долгий разговор в этом нашем печальном мире.

На следующий день… это был уже вторник, среда?.. я начал терять счет… ее поразила глухота, и она настолько охрипла, что я не мог понять ни единого слова из тех, что она выкашливала.

Он снова пришел, Джек Тейлор. Он понимал, что его общество мне важнее его мнения, которое совпало с диагнозом врача, которого наконец прислал барон фон Гримм. Внутреннее воспаление, произнесли они, Джек и тот второй тип. «Внутреннее воспаление» – что это значит? Я много месяцев провел внутри нее, я много лет искал прибежища в ее объятиях – почему это я теперь не могу найти способ избавить ее от этого демонского жара, который разъедает каждую частичку ее тела, раскалывает ее сердце, бросает в бредовое забытье, которое длится часы, дни, целую неделю.

Он был у нас, Джек Тейлор, когда я привел к ней немецкого священника. Он ждал вместе со мной за дверью, пока патер выслушивал ее последнюю исповедь. Что он мог услышать, если она не могла говорить, в чем она могла каяться, если никогда никому ничего плохого не делала, почему он проводит ей соборование, вместо того чтобы подарить надежду?