Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 54 – Ариэль Дорфман

Когда она впала в кому, из которой уже не выходила, Джек Тейлор наконец ушел.

Он провел рядом со мной и с ней последние двое суток – и вот теперь невероятно мудро, тактично решил, что столь личные моменты не следует осквернять даже намеком на вмешательство чужака.

Спустя пять часов маман умерла.

Ребенком я спрашивал у нее: «Ты будешь рядом со мной, маман? Ты всегда будешь рядом со мной?»

И она отвечала, снова и снова: «Я никогда тебя не оставлю, Воферль, всегда буду рядом с тобой, и с любовью».

«Обещаешь, маман?»

«Обещаю».

«Твердо обещаешь?»

«Твердо обещаю, Вольфганг Амадей Моцарт, любимец Божий, предназначенный сделать этот мир чудесным».

Она нарушила свое слово и разбила мне сердце. Мое сердце, мое сердце разбилось, и только она могла бы его исцелить, она, оставившая меня одного на веки и веки, аминь, третьего июля 1778 года в 10:21 вечера.

Не могу вспомнить, что происходило в наступившей нескончаемой ночи.

Видимо, я написал отцу, сообщив, что его дорогая Мария Анна больна, но мы все еще рассчитываем, что она поправится. Видимо, я написал второе письмо аббату Буллингеру в Зальцбург, поведав страшную новость и умоляя подготовить папу и Наннерль. Видимо, я отправил оба письма одной и той же почтовой каретой. Видимо, видимо – потому что в те дни все было видимостью, и иллюзией, и тенями.

Я смутно помню ее отпевание в церкви Святого Евстафия. Не помню, кто присутствовал, хотя, наверное, это был Франсуа Хайна, доказавший свою верность в те последние дни, и, возможно, его жена Гертруда, и, может быть, наш друг Антон Рааф, чей прекрасный голос был приглушен, когда он обнимал меня и шептал слова утешения. Кажется, Джека Тейлора не было – или он по своему обычаю таился поблизости, не желая беспокоить нового юного брата, которого обрел в Париже, возможно, вспоминая смерть своего отца за шесть лет до этого, вспоминая смерть матери в Лондоне, пока шевалье был за границей.

Не знаю, право. Единственная картинка от тех похорон – это статуя Девы Марии, Богоматери, которая не услышала моих молитв, которая… Но я выбросил эту мысль из своей головы, из своего черного сердца. Я не мог – ни сейчас, ни вообще, но сейчас в особенности – сомневаться в доброте Бога, сомневаться в том, что скоро снова встречусь с маман, что она ждет меня в лучшем мире. Иначе я… я… я… – я что?

Насколько я был болен душой и телом?

Настолько, что впервые в жизни музыка была мне закрыта.

А вместо нее пришли укоры, от которых у меня не было защиты, которые ворвались в пустоту, оставленную окончательной тишиной, отрицавшей саму возможность красоты, отрицавшей обещание исцеляющей музыки, которой я населял землю и воздух.

Сделал ли я достаточно, пытаясь ее спасти? Если бы она осталась в Зальцбурге, она и сейчас была бы жива? Если бы я остался – если бы я, Воферль, Вольфгангерль, Вольфганг, я, я, я – она и сейчас была бы жива?

Это были не те вопросы, которые мне хотелось себе задавать, но именно ими мой отец будет меня преследовать в первом укоризненном письме, когда наконец узнает о кончине жены, а потом – во втором и в третьем и потом продолжит спрашивать, когда мы встретимся в Зальцбурге – то есть если я туда вернусь, как и должен, как надо, чтобы утешать его и мою сестру. Но что мне говорить, что? «Именно ты, папа, потребовал, чтобы она сопровождала меня сначала в Мангейм, а потом в Париж, именно ты не позволил ей вернуться домой, когда ей нездоровилось, именно ты не доверил мне быть одному, ты боялся женщин, с которыми я мог бы встретиться и которые меня обольстили бы, других семейств, с которыми я мог подружиться?» Как мне донимать его так, как он станет донимать меня? Нет—нет, я должен вернуться, мне надо вернуть разнообразные долги, не только денежные. Немыслимо оставаться в ужасном Париже – но в то же время мне не хотелось снова попасть в удушающий, провинциальный Зальцбург, исполнять капризы князя-епископа, поджимающего и без того узкие губы. И зачем оставаться здесь, или возвращаться, или отправляться куда-то, если я… если я больше не могу сочинять, если непрестанный и казавшийся бесконечным водопад музыки исчез, прекратился, иссяк?