Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 87 – Ариэль Дорфман

И она продолжает, все больше веселясь.

– «Иди сюда, моя маленькая королева, моя Регина, моя Осанна, моя Осанна в вышних, – так он меня называл, столько имен мне придумывал, – иди к старенькому папе на колени и наполни мои ночи солнцем, наполни дни безмятежностью звезд. Глория, слава в вышних, не бывало прежде такого существа, которое вышло прямо из Божественной купели как чистая музыка… – Так он говорил и начинал петь: у него был невероятно теплый тенор… – Иди и дай мне утешение, прекраснейшая из прекрасных. Когда-нибудь ты будешь петь во всех соборах страны, и императрицы будут таять при звуках твоего голоса, но не рассказывай остальным девочкам, не говори мальчишкам, и, уж конечно, не говори своей матери: это наш с тобой секрет».

Она стукает меня кулаком по руке, словно это наш с ней секрет, а я ударяю ее в ответ, но слабее, потому что она сильная, эта сестра Кристеля, эта скрывавшаяся сестра Кристеля. Я чувствую, как она дает мне силы, словно я был деревом, жаждавшим дождя, – снова превращает меня в мою самую нахальную, игривую, вечную личность – в того Моцарта, по которому я скучал уже многие месяцы… уже несколько лет.

– Как я могу, – продолжала Сусанна, – сетовать на жизнь, которую начал такой отец? Да и об этой поздней жизни, этом посмертии, которое я могу посвятить его памяти, той дарованной мне жизни в его обществе, тогда живущего, теперь мертвого? Неужели нам надо бросать тех, кого мы любим, просто потому что они ушли и не могут отвечать – по крайней мере, человеческими устами? А? Неужели моя жизнь была такой пустынной? Разве мою постель не навещали, разве все мои рассветы были холодными и одинокими? Но ты этого не станешь рассказывать каноникам или городскому совету или каким-то другим дурням, мастер Моцарт! Обещай, иначе меня лишат единственной постоянной работы, и тогда могилы утонут в сорняках.

Я обещаю, охотно обещаю молчать: я люблю тайны, договоры и игры.

– Не стану отрицать, что оставалась без гроша: нам приходилось попрошайничать день за днем, дрожать ночами: моей матери, и моим сестрам, и мне. Мои братья не приезжали, не писали, не посылали за мной, за нами, не справлялись о нашем здоровье. У него все хорошо?

– У кого? – спрашиваю я, хоть и знаю, какого брата она имеет в виду.

Я тоже могу спрашивать «кто?», могу играть с ней.

– Кристель. У него все хорошо? Благополучен, здоров, богат?

Я задумываюсь, не утешить ли ее увесистой ложью. Что лучше не бывает, сказать ей даже, что он просил передавать ей привет, если я встречу ее во время своей поездки в Лейпциг, и, может, сунуть ей в карман несколько монет от его имени. Не будет ли это прекрасной данью памяти моему ментору? Однако я чувствую, что так обманывать ее не годится, что это ее незаслуженно унизит. Ложь хороша для сварливых женщин, а она милая. Прошло то время, когда я мечтал стать рыцарем в сверкающих латах для каждой встреченной мною дамы. Только Констанцию, одну только Констанцию нужно спасать – спасать от такой бедности, в какой пришлось жить этой дочери Баха из-за того, что о ней не позаботились. Мне нужно о ней позаботиться, найти силы сочинять больше и добиться большего успеха, чтобы никому не пришлось жалеть мою Констанцию так, как я сейчас жалею эту Сусанну.

Я говорю ей, что Кристель умер, уже семь лет тому назад. Я стараюсь смягчить удар, вспоминая его доброту, как он спасал меня от скуки, кормил сластями и относился ко мне, как к сыну.