Книга Музей суицида, страница 105 – Ариэль Дорфман

На следующее утро я проснулся в унынии, которое только усилило осознание того, что я заслужил эти бесконечные повторы, размножающиеся у меня в душе, словно вирусы или зловредные насекомые. Я его предал – и получил за это наказание.

От этих угрызений совести Альенде не мог меня избавить. Наоборот: я думал про те его последние часы, когда он понял, что доверился Пиночету, как и сохранивший верность генерал Пратс, что они с Пратсом жили в мире, где слово человека было золотом, где правило рыцарство. Вот почему он был полон презрения к генералам и адмиралам, сговорившимся против него после того, как поклялись в верности. Умирая, как положено мужчине, он прощался с тем миром, где рукопожатия было достаточно, где человек не лгал своим друзьям, начальникам или подчиненным, где нарушать правила игры было бесчестно, где честь была – должна была быть – превыше всего. Прощался с миром, в котором не хотел жить, – в который он, со всеми своими революционными идеями, верил со всеми своими старомодными понятиями отношений и верности. И я теперь тоже не жил в этом мире, с моей ложью и нарушенным доверием.

И если бы в этой моей депрессии я мог знать, что Джозеф Орта появится в Сантьяго спустя тринадцать дней, вынуждая меня обманывать и его тоже, то почувствовал бы себя еще хуже… если было бы куда.

Однако еще многое должно было произойти до того, как он позвонил нам из отеля «Каррера» 17 августа, меня ждали встречи, которые определят ход расследования смерти Сальвадора Альенде и провал романа, над которым я так отчаянно бился.

Растерявшись и пав духом из-за того, как ужасно все – да, абсолютно все! – складывается, я решил (как всегда в моменты кризиса) обратиться к Анхелике. Она как раз варила утренний кофе и поджаривала куски вчерашнего хлеба, так что налила нам обоим по чашке, вручила мне нож и масло и выслушала мое невнятное повествование о шахматной партии и предсказанной катастрофе: я не смогу закончить этот роман, не смогу выполнить задание Орты, не смогу…

Она не стала скрывать презрительное отношение ко всем этим страданиям из-за… чего? «Из-за партии в шахматы, где вырезанные из дерева фигурки двигаются по черным и белым клеткам… и из-за этого ты в депрессии? Возвращайся к своему роману, малыш. У тебя есть этот уикенд до приезда твоих родителей – или ты забыл, что они приезжают на неделю? – чтобы они нашли тебя жизнерадостным и довольным, а не… ну, не таким вот. Иди отсюда, забудь обо мне, забудь о детях – просто наваляй своим персонажам по заднице, чтобы они тебя слушались!»

Моя жена так и не поняла, что нельзя взять и заставить персонажей делать то, что тебе хочется, заставить непокорные слова повиноваться – так, как я повинуюсь ей: потому что я и правда отправился к себе в кабинет и субботу и воскресенье провел, прожигая взглядом пустые белые страницы.

Ничего.

Два дня, наполненные массой часов ничего плюс ничего.

Я как раз занимался этим множеством ничего в понедельник утром, когда в дверь моего кабинета просунулась голова.

– Родриго! Напугал до чертиков. Что ты здесь делаешь в такую рань?

Мой старший сын смотрел на меня скорее с улыбкой, чем с недоумением. Он насмешливо покачал головой, после чего напомнил, что сегодня – если он не разучился читать календарь – 6 августа, и мы договорились пойти погулять перед тем, как ехать за его бабушкой и дедом в аэропорт. Или я про эти планы забыл?