Книга Музей суицида, страница 126 – Ариэль Дорфман

Мы приехали к ресторанчику.

Он предоставил мне платить за проезд. Но перед тем, как выйти из машины, обратился к водителю.

– Альенде, – проговорил он. – Как он умер? Вы знаете, как он умер?

Таксист колебался всего секунду.

– Вы не отсюда. Вы хорошо говорите, но вы не… Откуда вы, сэр, могу я спросить?

– Голландия, – ответил Орта.

– И вы хотите рассказать людям там, у вас в стране, что мы здесь думаем о смерти Альенде?

– Да.

– Убийство, – заявил водитель. – Конечно, его убили. Но справедливость восторжествует, вот увидите. Так и скажите, когда вернетесь к себе в страну.

И он уехал, оставив нам еще один повод для размышлений, еще одно послание от Вальпараисо из прошлого.

Будут и другие.

Я с трудом узнал бухту Сан-Педро. Тут больше не было седеющих рыбаков у баркасов, вытащенных на берег, – на галечном пляже было не с кем поболтать, услышать байки в обмен на вино и сигарету. Все здания у берега были перестроены и отдраены, а сам ресторан приобрел поддельный шик: белоснежные скатерти и официанты, упорно желающие говорить с нами по-английски. Но калугас остались такими же вкусными, и калдильо с угрем, кулинарный брат касуэлы, был именно таким, каким я его помнил. Приятно знать, заявил я, что какие-то вещи не изменились, что отцу Жаклин Пиночет не удалось уничтожить этот чудесный аромат, который честно меня дождался.

– Пиночет, Пиночет! Право, Ариэль, пора перестать обвинять его во всем, что вам не нравится в Чили. Возьмем, например, эту модернизацию района, который, по вашим словам, был грязным местечком со своеобразным очарованием. Во-первых, то, что вам представлялось привлекательной экзотикой, собственникам и завсегдатаям могло казаться обшарпанным, унылым и тоскливым. Во-вторых, это все равно произошло бы, независимо от диктатуры. Это – творческое разрушение. Я лично люблю перемены, люблю инновации, люблю перепахивать прошлое так, чтобы ничего не осталось и можно было начать заново. Ностальгия – это тупик, это реакционность. Что бы об этом месте сказал Альенде? Он пообедал бы здесь с удовольствием?

– Да, – вынужден был признать я. – Альенде поразительно удавалось удерживаться на обеих сторонах Чили: слушать рыбаков у берега, а спустя несколько минут – курить сигару с модниками, которым столь дорогие блюда были по карману.

Орта кивнул.

– Я слышал, что его противники – не только правые – порицали подобную искушенность, словно вкус к лучшим ликерам и множеству видов современного искусства – это грех. Словно это умаляло его готовность бороться за права бедняков.

– С этим противоречием сталкиваются все воинствующие левые, у кого есть хоть крупица так называемого «буржуазного лоска», и мне это противоречие так и не удалось разрешить, – сказал я. – Но Альенде было наплевать, что его могут назвать pije, пижоном, будут критиковать его щегольство. Ему хотелось максимально насладиться всеми радостями жизни: он баловал себя ароматным виски и костюмами из лучших лондонских ателье, отглаженными и сбрызнутыми одеколоном. Но когда пришло время выбора, он отказался от жизни с такими вот ресторанами и разделил участь бедняков с этих холмов. И неимущие не сомневались, что он им верен. Lealtad, верность: это слово шесть или семь раз повторяется в его последнем обращении. Люди не укоряли его за вот такое. На самом деле эта аристократическая утонченность только усиливала легендарный статус Альенде.