Книга Музей суицида, страница 169 – Ариэль Дорфман

Я не договорил: Пепе уже подходил к нам.

– Эге! – воскликнул он радостно. – Мой старый приятель зайдет ко мне на следующей неделе сыграть в шахматы. Я сказал, что, может, ты тоже к нам присоединишься, Ариэль.

Как я и думал, он находился в блаженном неведении относительно того, насколько меня травмировала наша последняя партия.

– Спасибо, но та неделя у меня очень напряженная: похороны Альенде, а на следующий день – собрание деятелей культуры, а потом уезжает Родриго…

Тут вмешался Орта:

– Жаль, что я уезжаю в воскресенье. Я раньше играл в шахматы с отцом и был в них неплох.

– А почему бы не сейчас? – предложил Пепе.

– Партия прямо сейчас? То есть – на ходу?

– Ага, в голове. Но если вы не…

– Ну, я немного не в форме, так что если вы уступите мне белые…

Орта выбрал дебют Руя Лопеса – и это оказался вариант, в котором Пепе был слабее всего. Я говорю «оказался», но не удивился бы, если Орта это как-то понял, просто изучив Пепе. Не стало сюрпризом и то, что мой Джозеф играл мастерски, время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться льдистой фиалкой – ее характерными кольцами и венчиком – или опознать чирикающую трель полосатого дятла, карпентерито, прячущегося в жиденьком лесу: «Пи-ик, пи-ик, пи-ик». Эти паузы не помешали ему загонять моего дражайшего друга в угол точно так же, как был загнан я в той проклятой партии, пока наконец Орта не произнес слова, которых боится любой любитель шахмат:

– Мат в четыре хода.

Пепе нахмурился, пытаясь просмотреть все варианты, а потом широко улыбнулся, завалил своего невидимого короля на невидимую доску и отвесил очень даже видимый красивый поклон:

– «Не в форме» – это не про вас, дорогой мой голландский журналист. Видимо, вы брали уроки у гроссмейстера, Ариэля: тот играет по-настоящему круто.

– Если окажетесь в Амстердаме, звякните мне, и мы сыграем партию, – предложил Орта. – И, может, к нам сможет присоединиться Ариэль и побить нас обоих.

Я покривил душой, сказав, что буду рад их обоих победить, но что меня действительно порадовало – это злодейское чувство отмщения: когда Пепе сдался, меня захлестнула тайная благодарность. Конечно, Орта не подозревал, что эта победа одержана ради меня, что он неосознанно сравнял счет, поступив как старший брат и защитник, о котором я всегда мечтал в трудные минуты.

Я мысленно укорил себя за столь темные мысли о мщении среди этого великолепия гор, цветов и кружащих в вышине птиц, и особенно – великолепии того, как мой самый давний друг так чудесно ладит с моим самым новым другом: зачем тратить это утро на мрачные размышления о потерях и неустроенности?

Вот только эти мысли снова вернулись ближе к вечеру, когда, попрощавшись с Пепе, мы с Ортой пришли в посольство США на назначенную ему встречу. Я не пожелал заходить с ним внутрь, даже после того, как он намекнул на то, что будет встречаться с шефом резидентуры ЦРУ: зачем бы отказываться от подобного опыта?

– Хотя, – добавил он, – я был готов к такой реакции, учитывая наши разногласия относительно встречи со старой доброй Жаклин и ваше отвращение к вашим фашиствующим однокашникам.

В сущности, мне было бы неуютно встречаться с человеком, сидящим за тем самым столом, за которым годы назад строились планы свержения Альенде, – с тем, кто сейчас продолжает блюсти интересы США. У Орты подобных опасений не было. Он каждый день имел дело с влиянием Америки, приобрел состояние благодаря своей способности ориентироваться в коридорах власти, возможно, даже получал удовольствие от того, что он, сын несгибаемого большевика, допущен за кулисы, где принимаются все важные решения. И сейчас горел желанием продемонстрировать мне свои умения.