Книга Музей суицида, страница 216 – Ариэль Дорфман

На самом деле я немного правил текст благодаря чтению с чилийскими актерами, так что перевел эти изменения на английский и отправил факсом в Лондон.

Со всей этой массой литературных перипетий плюс ремонт крыши нашего дома и нашей ненадежной машины, покупкой холодильника, который пришлось дважды возвращать, потому что он не работал как следует (и на все это уходило в два или в три раза больше времени, чем в Штатах), исполнение данного Абелю обещания все откладывалось, пока в субботу 3 ноября я вдруг понял, что уже через два дня мы отправляемся в поездку на юг, так что завтра – единственный день, когда я смогу положить дары моего друга на кладбище.

Да и вообще, 4 ноября было правильным днем: исполнится ровно двадцать лет со дня инаугурации Альенде. Хоакин, зная, как его рисунок помог мне выполнить свою задачу в Винье, пожелал меня сопровождать, принести на место окончательного упокоения Альенде более мирный рисунок, с детьми, танцующими под горами. Анхелика, обычно склонная чрезмерно опекать сына, беречь его от напоминаний о смерти и насилии, которые могли бы усугубить его психологическую травму, неожиданно решила, что поход отца с сыном на кладбище – это хорошая идея, воспитательный момент, который расширит его знания теперь, когда мы забрали его из его отвратительной школы и учим на дому.

– Только постарайся быть позитивным, Ариэль, – добавила она.

Оказалось, что быть позитивным несложно.

Чтобы избежать воскресных толп, которые явятся на кладбище отпраздновать победу Альенде, мы приехали туда ближе к концу дня. Там оказались только две одинокие фигуры: гитарист, печально певший песню туземцев мапуче, и женщина, молча стоявшая на коленях у гробницы. Однако здесь было отнюдь не пустынно: все вокруг было завалено настоящим снегопадом записок и разнообразных даров. Трогала та заботливость, с которой посетители оставили несколько проходов к могиле Альенде среди этого множества подарков: тут были маленькие флаги Чили, семейные фотографии и лица пропавших без вести, церковные свечи и цветы, в особенности гвоздики. Приближаясь к этой расползшейся выставке, мы увидели странички календарей и блокнотов, салфетки и даже кусочки ткани, обертку шоколадного батончика, фотографии, пару галстуков, пару аудиокассет, несколько красных ленточек… Везде были какие-то надписи – самого разного размера, аккуратности и цвета.

Несмотря на то что эти послания пробудили мое любопытство, я сдерживался, опасаясь, что кощунством будет прикосновение к тому, что так похоже на алтарь.

Хоакин моих терзаний не разделял. Когда он поднял какую-то открытку, я одернул его: может, тот, кто оставил ее здесь, не хотел бы, чтобы кто-то еще…

– Ты не прав, папа, – прервал меня сын. – Посмотри! Ни одно из этих посланий не вложено в конверт, не запечатано. Они для Альенде – но и для нас тоже. Послушай, послушай вот это: его называют тата, отче. – Он начал читать, и его американский акцент испанского придавал этим словам еще большее очарование. – «Отче, дедушка Альенде! Почему нас не оставляют в покое и не дают любить друг друга? Пожалуйста, убеди их! Фернандо и Марсела». И там красное сердечко, проткнутое двумя стрелами. Не может быть, чтобы эти Фернандо и Марсела не хотели, чтобы мы – чтобы весь мир – узнал про их чувства.