Книга Музей суицида, страница 270 – Ариэль Дорфман

К нему уже вернулась самая привлекательная его черта, какая-то детскость. Он почти выпевал слова благодарности за то, что я оказался таким хорошим другом, таким великолепным следователем.

– Я был прав, я был прав! – Его настроение повышалось, он словно торжествовал, снова был доволен собой. – Видите: я не ошибся, поручив вам эту задачу. И вы меня не подвели. – Тут пробили стоявшие в гостиной напольные часы. – О боже, уже два часа ночи! Вы же страшно устали! Время позднее и… Пилар ждет меня наверху и наверняка волнуется, а я… А вам завтра улетать в Сантьяго. Так что одна последняя… ну, может, не последняя, но сейчас больше ничего в голову не приходит… еще одна просьба. Мне было бы грустно, если бы это стало последним вашим впечатлением об этом вашем друге перед… А мой отец и Пилар отругают меня, если я отправлю вас в ночь так бесцеремонно. До Лондона далеко, и пока еще приедет такси… Вызвать его несложно, но вы окажете нам любезность, если останетесь на ночь. Есть гостевая комната, и было бы значимым, если бы мы в последний раз вместе утром позавтракали.

– У меня все вещи в отеле. Не знаю…

– О, можете взять мою пижаму. Думаю, она вам будет впору. Можете даже потом оставить ее себе. Я был бы рад, если… знаете, я надевал пижамы Иэна, они перешли ко мне после его ареста, я их забрал в Амстердам, когда уезжал. Мои родители сказали, что это хорошо, что, когда он вернется (а они не теряли надежды), они все равно будут ему малы. А у меня было чувство, что я по-прежнему с ним связан.

Я решил принять это братское предложение: меня порадовала его спокойная вежливость, полная нормальность голоса и жестов, это чудесное преображение. Казалось, он совершенно забыл, что считаные минуты назад рыдал у меня на плече, беспокойно и растерянно, потеряв способность отличить правду от лжи, не имея возможности планировать будущее. И теперь он прикидывает, подойдет ли мне его пижама, огорчается моей усталости! Однако я согласился остаться на ночь не только из-за усталости. Я только что сыграл важную роль в драме жизни Орты – и мне, признаться, было любопытно увидеть продолжение: будет ли он утром и дальше восстанавливаться, или же мое вмешательство окажется временной мерой, и он снова погрузится в суицидальное уныние, а мне придется снова объединяться с Пилар, чтобы помочь ему справиться с грядущими проблемами.

Я заснул не сразу. Я слушал, как за окном качаются и вздыхают деревья, и думал о Ханне, которая умирала в какой-то из комнат рядом, о дятле, который не прилетел утром в день ее смерти благодаря любви ее сына. Я думал о Карле и его странном способе выразить любовь к своему упрямому блудному сыну. Я думал о Пилар, ищущей способ утешить человека, который ее спас, думал о том непростом пути, который привел меня в этот дом и к этому поразительному финалу моего расследования, пытался проанализировать, как получилось, что я в итоге солгал Орте, пообещав говорить правду, почему скрыл факты, указывающие на то, что Альенде совершил самоубийство.

Одним из аргументов в пользу моего неожиданного выверта было то, что в прошлом и причудах памяти было достаточно странностей, чтобы оправдать и обосновать мой выбор. Если я семнадцать лет помещал Начо Сааведру на фотографию и в сцену, где его никогда не было, если Орта смог подробно восстановить детали предательства, которого никогда не совершал, если Пилар Сантана рассказывала историю своей жизни, которая не подкреплялась ни единым фактом, если Тати видела меня в «Ла Монеде», когда меня там не было, то почему Кихон и Адриан, оба они, не могли создать вариант гибели Альенде, который был истиной только для них, но не был истинным? Почему мне нельзя извлечь из наслоений прошлого то, что меня устраивало в тот момент, когда я пытался поддержать Орту в его отчаянном поиске хоть какой-то определенности в его разгромленной жизни?