Книга Призраки Дарвина, страница 121 – Ариэль Дорфман

— Ты сидишь — ты платишь, — буркнул он.

Я кивнул. Он полез в карман, выудил листок бумаги и передал мне. Рекламная листовка, немного помятая, но красиво напечатанная.

«ПУТЕСТРАНСТВИЕ» — было написано наверху листовки красным, этот цвет указывал на то, что в общине кавескаров тебе рады, а может, это просто совпадение. Мне понравилось, как обыграли слова «путешествие» и «странствие», обозначая, что это не безумие, а путешествие. Это придавало уверенности. Чуть ниже фотография двойника Генри с широкой улыбкой, сидящего между двумя иностранцами — высоким скандинавом с желтыми, как сыр, волосами и хорошенькой брюнеткой, глаза которой горели от удовольствия. Затем шел набор слов: «Экскурсии. Туры. Пингвиний остров. Каякинг. Катание на лошадях. Охота. Рыбалка». Шрифтом помельче: «Национальные обряды по запросу. Аутентично. Экзотично». В самом низу его имя совсем маленькими буквами: «джемми эден валакиал, гид, английский, испанский». С номером телефона и факса.

— Джемми Эден Валакиал. Твое имя?

— Así те Ilато, — подтвердил он по-испански. Да, его так зовут.

— Сото Puerto Edén?— спросил я, давая понять, что нет необходимости переключаться на английский, но он проигнорировал предложение.

— Родился тама.

— Мы туда скоро поедем, — сказал я.

— Не хочешь пингвинов?

— Нет.

— Ничего нет тама, в Пуэрто-Эден. А я тебе покажу пингвинов. Как они спаряются и вылупляются. Остров Магдалена. Много тебе покажу.

Официантка, уставшая, сонная женщина, принесла напитки. Два виски. Он выпил залпом, жестом показал, что я тоже должен выпить. Я покачал головой. Он потянулся через острый угол стола, схватил стакан и осушил его, а потом помахал официантке: еще два.

— Как зовут? — спросил он.

— Фицрой.

Он хмыкнул:

— Как большой моряк. Ты тоже большой моряк?

— Нет.

— Нет пингвинам. Что ты хочешь в Пуэрто-Эден. Ничего тама. Хочешь ехать по снегу? Нравится такое? У нас есть.

— Нет.

— Хочешь кораблекрушений, фламенко, гуанако? У нас есть гуанако. У нас есть лисы, черный лебедь, много уток. Хочешь поохотиться?

— Нет, — я покачал головой.

— А чего ты хочешь?

— Кавескаров.

— Кавескаров, — запинаясь, повторил он, но его глаза сузились. — У нас есть танцы. Церемонии. Настоящие шаманы. Пляски инициации. Я тебя научу. Но это будет стоить. А может, хочешь молодую девочку, красивую индианку? Настоящая. Хорошая. Но будет стоить. Дорогие девочки.

— Я не хочу девочку, — сказал я.

— Тогда мальчика?

— Нет.

— Тогда что тебе надо, черт побери?

Я хотел потянуться и дотронуться до его руки, почувствовать ее тяжесть, убедиться, что она настоящая. Но этот жест мог быть превратно истолкован. Вместо этого я поддался порыву и спросил:

— Как будет «прощение» на языке кавескаров?

— Прощение? — переспросил он.

— Perdonar, — пояснил я по-испански.

Он посмотрел на меня, впервые за время нашего разговора по-настоящему посмотрел на меня, даже сквозь меня, словно бы осознав, что перед ним не обычный турист.

— Я не знаю, — пробормотал он.

— А «кожа»? — не унимался я. — Как сказать «кожа»?

— Káwes. Еще это значит «тело».

— А «лицо»?

— Зачем тебе?

Официантка вернулась с двумя стаканами. Он выпил один, подождал, выпил второй.

— Лицо, — напомнил я. Вынул двадцатидолларовую купюру. — Как сказать «лицо»?

— Откуда ты знаешь, что я не лгу?