Книга Призраки Дарвина, страница 123 – Ариэль Дорфман

Он замолчал, уставившись на меня слепнущими глазами, словно желая убедиться, что я все еще здесь.

— Ты знаешь, что это значит?

— Боль.

— Печаль, — ответил он. — Грусть, как если кто-то умер.

— Горе.

— Да, горе.

— Залив Горя, вот где ты родился.

— Soledad. Solo, solito у solo.Одинокий.

— Мне жаль, — сказал я.

— С чего?

Как ответить на этот вопрос? Он был первым кавескаром, с которым я познакомился. Фактически, он первый коренной уроженец этнической группы, племени или расы. Я провел одиннадцать лет с одним из его предков внутри, моим постоянным спутником. Значительную часть жизни я размышлял, исследовал и узнавал об образе жизни коренного населения, но все это были книжные познания, опыт из вторых рук, накопленный посредниками, документы, путевые заметки и фотографии, отчеты и измерения наблюдателей. Оказаться лицом к лицу — да, именно так, лицом к лицу, — с живым человеком, с настоящими бицепсами, кишками и плотью, настоящей кровью и костями, настоящими глазами, которые могли меня видеть, было невыносимо, ощущение опалило меня насквозь. Более того, сидевший передо мной Джемми Эден Валакиал был жутким образом похож на моего посетителя. Я не знал, что делать, что говорить, чего требовать. Это была боль, которой я так искал, а еще гнев и целый спектр других эмоций, которых я искал, а меня парализовало.

Я был расстроен. Потому что я осознал, что до сего момента питал надежду, что найду какое-то спасение в этом путешествии и оно закончится, как в сказках: раз — и появится волшебная палочка, которая одним махом решит все проблемы, принесет мир и гармонию.

Увы. Это невозможно воплотить, сидя в баре с этим парнем, готовым продавать все и вся, что попадется в руки, разбазаривать свое наследие, как безделушки. Невозможно, потому что нет способа исправить то, к чему его подтолкнули, этого последнего из кавескаров, не получится повернуть вспять их вымирание. Единственное, что по силам, как и всем, кому суждено умереть на этой земле, чтобы никогда не вернуться и не проснуться, — составить им компанию, разделить их печали.

Возможно, ради них, исчезающих, и определенно ради себя. Вместе сражаться с одиночеством и горем.

И снова я почувствовал порыв дотронуться до него, преодолеть это крошечное пространство, разделявшее нас, и взять его руку, впервые в жизни прикоснуться к коже, той самой káwes, этого потерянного и одинокого человека из рода Генри, к коже, которую я так хорошо знал и не знал совсем. И я собирался сделать это, бросив все благоразумие на ветер, явив какой-то огонек сострадания, которое ему не поможет и в котором он не нуждается, но попытаться в любом случае я должен, и пошли бы к черту все, кто меня неверно поймет. Я собирался сделать это, преодолеть бесконечное расстояние между нами, и тут мне помешала рука, сжавшая мое плечо.

Она принадлежала — а кому же еще? — Джасперу Виггинсу.

Здоровяк, как и в прошлый раз, застыл у угла стола, глядя вниз, но теперь даже не обращая внимания на эту свою дурочку-подружку в баре. Он пару секунд покачивался, как будто неуверенно держался на ногах, а затем положил вторую толстую руку на загривок Джемми. Вспышка света. Слишком знакомая мне вспышка света, от которой я так много раз страдал, но раньше это было дома, а теперь в баре. Это была Нордстрем с камерой в руках.