Книга Призраки Дарвина, страница 98 – Ариэль Дорфман

Я вздрогнул. Вместо женщины, с любовью говорившей о Генри и его тяжелом положении, она теперь скорее напоминала Дауни; Кэм как будто начала с ним состязаться в какой-то извращенной манере. Казалось, в Париже, когда он гнался за какой-то смутной идеей передачи визуальной памяти через поколения или через слюну, она не возражала, но как только детективы Каннингема раскрыли частную заинтересованность Дауни в этом расследовании, Кэм, похоже, восприняла это как оскорбление и вызов. Словно бы Дауни вторгся на территорию, которая в силу моего существования и наших отношений принадлежала ей и никому иному.

Это правда, что она хотела найти братьев и сестер, далеких и близких, бедуинов, индейцев дакота и карликов с Окинавы, которые сопровождали Генри из тьмы прошлого. Это правда, что она горевала об их вырванных с насиженных мест жизнях. И она действительно надеялась облегчить болезнь других юных жертв. Но ее самое глубокое и неистовое желание возникло из необходимости одержать победу над Дауни в его собственной игре.

Тот факт, что Дауни имел в своем распоряжении так много активов, корпоративных и государственных, казалось, подстегнул ее. Она считала это преимущество каким-то несправедливым, неспортивным, направленным против нее лично и была полна решимости даже при такой неравной игре обскакать его, проявив недюжинные таланты, подкрепленные уверенностью, что воображение одного человека может превзойти целую армию противников.

Но, наблюдая, как она скармливает факсу страницу за страницей вопросы, фотографии и биографические сведения, я говорил себе, что это не объяснить одной только беспощадной конкуренцией. Может, с ней что-то не так на более глубинном уровне, может, все это время она была такой же ущербной, как и я, только без посетителя, который выявил бы это состояние. Или же удар обломка Берлинской стены навредил ей сильнее, чем мы думали, и все эти два года у нее была-таки амнезия. Я мог представить, как она проснулась на рассвете 1992 года рядом с папкой, валявшейся на кровати, как читала эти страницы и медленно возвращалась к своему прежнему истинному «я». Я бы не стал сбрасывать со счетов, что она могла решить прежде, чем я проснусь в то новогоднее утро, для моего же блага придумать байку, что все это время хорошо себя чувствовала и полностью контролировала процесс. Она всегда была одержима контролем, моя Камилла Вуд.

В одном можно было быть уверенным. Если я не спасу ее сейчас, позволив просто бродить по лабиринту бесконечных генеалогических пересечений, ужасающих фотографий и зверств, дам Дауни вторгнуться в нее, как Генри вторгся в меня, я снова потерплю неудачу, подведу ее и себя, и на этот раз уже не будет никакого отпущения грехов.

С того момента, как мы снова встретились, она критиковала меня за безынициативность, мнение подкреплялось моей недавней пассивностью во время ее собственного недуга. Всякий раз, когда я робко предполагал, что она перегибает палку в поисках собратьев-призраков, затерянных в пустыне мировой истории, она отвечала: «А что же ты предлагаешь, любовь моя?»

Ей предстоит это вскоре выяснить.

Пока она участвовала в гонке с Дауни, я твердо придерживался программы изучения кавескаров, верный идее, что, как только мы расшифруем, чего хотел Генри, и сможем смотреть на мир его глазами, появится и конкретный план действий.