Книга Рождество в Российской империи, страница 103 – Тимур Суворкин, Лев Брусилов, Александра Лавалье, и др.

Ее голос, обычно ровный и безэмоциональный, вдруг обрел странные, едва уловимые ноты.

– В спектакле все действуют по ролям. А роли для людей – то же самое, что программы для нас. Актеры добровольно становятся автоматонами, развлекающими публику заученными жестами, словами, движениями.

Она наконец подняла на меня взгляд. Ее глаза горели синим светом.

– И это… прекрасно. Мы не можем быть как люди. Но приятно видеть, когда люди становятся такими же как мы. Это избавляет от чувства… сходного с вашим чувством человеческого одиночества.

Я чуть помолчал и наконец ответил:

– Но ты же не одна. У тебя же дворецкий здесь есть.

Гестия покачала головой.

– У него нет разума. Да и не только у него.

Она замолчала, потом добавила тише:

– Знаете, я бы очень хотела увидеть настоящие спектакли. В столице. Жалко, что для меня это невозможно.

Служебная машина говорила негромко, и я чувствовал в ее механическом голосе что-то похожее на грусть.

Я поднял взгляд и замер, вдруг осознав, что смотрю не на служебный автомат, а на механическое существо, навечно запертое в этом особняке.

– Виктор Порфирьевич…

Она произнесла мое имя осторожно, словно пробуя его на вкус.

– Вы кажетесь мне добрым человеком. Добрые люди… иногда не отказывают в просьбах.

Пауза.

– Когда расследование закончится… не могли бы вы совсем чуть-чуть рассказать мне о спектаклях, которые видели?

Я смотрел в фарфоровое лицо служебной машины и не понимал, что я чувствую: жалость к ней или свою вину за то, что наш человеческий мир устроен так несправедливо.

С неба падал легкий, смешанный с пеплом снежок. Березки искрились нарядным инеем. Парослав Котельников, облаченный в свою необъятную медвежью шубу, сидел рядом с прорубью на деревянном чурбаке, терпеливо ожидая поклевки. Судя по его лицу, рыбалка вернула начальнику сыска хорошее расположение духа, однако порой сыщик все равно вздыхал и косился на далекий дровяной сарай, куда убийца, не желая проявлять сознательность и идти самоарестовываться, не торопился.

Я направился к шефу и уже собрался заговорить, но внезапно раздался громкий всплеск, и Парослав Симеонович ловким, отработанным за долгие годы движением выдернул из черной как смоль воды большущую, серебристую щуку.

Прошел миг, другой, и вот шеф уже восхищенно рассматривал здоровенную рыбину, бьющуюся у него в руках.

– Виктор, ты посмотри, какая красавица! – воскликнул глава сыскного отделения и, уклонившись от щелкнувших возле его лица зубов, расцеловал щуку. – Тяжеленькая, жирненькая, хорошенькая, прям чисто генерал-губернаторская дочка!

Щука вновь яростно клацнула зубами, отчаянно пытаясь вцепиться Парославу Симеоновичу в руку, и тот, радостно рассмеявшись, снял ее с крючка, после чего зашвырнул обратно в черную воду.

– Ну что там, прошло три часа? – Сыщик наконец снова обернулся ко мне.

– Так точно, уже миновало.

– И что, чистосердечное никто не принес? – Я покачал головой, и шеф вздохнул. – Ну что за досада, что за люди пошли, никакой сознательности! Ладно, пойдем искать.

Я облегченно выдохнул:

– Уже думал, вы не начнете розыск убийцы.

Парослав посмотрел на меня со строгостью написанного на иконе святого.

– Виктор, да тут любому понятно, кто убийца. Тут вопрос-то совершенно в другом, кто за этим преступлением стоит. Ладно, давай пойдем поглядим на это святое семейство.