Книга Дела Тайной канцелярии, страница 140 – Виктор Фламмер (Дашкевич)

Филипп Артемьевич вздохнул и протянул руку за плетью.

– Раздевайся и становись на колени, – велел он. Анонимус немедленно выполнил приказ.

Такой привычно послушный… сердце сжалось, и от горечи даже зубы свело во рту.

– Почему? Почему ты ничего не рассказал мне?.. Ведь не сразу у вас образовалась… такая связь? Зачем ты покрывал Аркадия? Как ты мог?

Фамильяр поднял голову, и, хоть смотрел он в район груди хозяина, Филипп Артемьевич увидел, что зрачки черта стали вертикальными и в его глазах застыло какое-то непривычное выражение – смесь эйфории и словно бы детского восторга.

– Потому что он гений. Ваше сиятельство, когда-нибудь вы будете гордиться своим сыном.

Филипп Артемьевич вздохнул, замахнулся и со свистом опустил плеть на голые плечи фамильяра.

– Посмотрим… – пробормотал он, – посмотрим…

…Ворот парадного мундира так давит на шею, что трудно дышать. Хочется вцепиться в него, вырвать золоченую пуговицу, освободить горло, грудь… легкие.

Парадный меч на поясе, проклятый японский меч весит, наверное, тонну.

Он подходит к зеркалу. Нет, он еще не старик. Совсем не старик, если смотреть издалека. Но если подойти ближе… Эти глаза, этот взгляд, эти опухшие нависшие веки… как будто ему не пятьдесят четыре, а все восемьдесят, а то и сотня. Как давно он перестал спать? Перестал засыпать один?

…Как давно все это началось?

– Ваше императорское величество?

Чей это голос из-за двери? Министра дворца? Да, похоже. Он с трудом прорывается через пелену, окутавшую разум. Вдохнуть, еще раз. Нет, эта чертова пуговица, почему она такая тугая? Ох, вот так полегче.

– Не входить! – рявкает он, удивляясь, откуда в его голосе столько силы.

Никто ничего не должен заподозрить. Никто. Ничего. И никогда. Все эти годы он играет свою роль. И, о да, надо отметить, играет ее отлично.

…Так когда все началось? В тот день, когда он, услышав крик жены и сердцем, всем нутром понимая, что просто рожающая женщина ТАК не кричит, ворвался в спальню, расшвыряв врачей и акушеров? Чтобы услышать, нет, собственными глазами увидеть приговор? Своей семье, своему роду. Себе. Тогда, в тот день, сжимая в руках мертвого, давно уже погибшего своего ребенка… почему он не умер вместе с сыном и женой?

…Все равно исход один. И если нет никакой разницы, то…

Нет, конечно же, все не так. Кого он пытается обмануть? Это началось гораздо раньше, в этой самой Алой гостиной.

…Восемнадцать лет и терпкий вкус вина на губах. И веселый задорный смех друга Аркадия, разглядывающего очередную японскую гравюру.

– Вот это красавица, аха-ха-ха, ты посмотри только. – Товарищ пытался пальцами сдвинуть собственные брови на лоб, смешно пучил глаза и делал губы уточкой, карикатурно изображая японку с картины. Это и правда выглядело уморительно, и Владимир засмеялся. Хотя ему почему-то было обидно за давно умершего художника.

Как будто это над его картиной потешаются. Но это Аркадий, он высмеивает все и всех, глупо обижаться. Тем более это просто гравюра со стены, тут много таких, гостиная оформлена в восточном стиле. И Аркадий еще не видел тигра, тот висел у него за спиной. Но и до тигра дойдет очередь этим вечером. И Владимир просто взял бокал и пожал плечами:

– С твоими мозгами, заучка, куда до понимания искусства?