Книга Цветок с тремя листьями, страница 24 – Виктор Фламмер (Дашкевич)

Хидэтада откинулся назад в приступе хохота, потерял-таки равновесие и упал на спину. С трудом перевернулся и снова сел, не переставая смеяться. По его щекам потекли слезы, которые он старательно принялся вытирать рукавом.

— Вы… давно не любите Исиду Мицунари? — всхлипывая, проговорил он.

— Что? — Киёмаса нахмурился. — Не люблю? Что он, девка, любить его? Или, может, печеный угорь?

Он навис над все еще всхлипывающим от смеха Хидэтадой и тихо прошипел:

— Голову в задницу затолкаю тому, кто тронет этого дурака. А надо будет — сам ему шею сверну, так и знай. Кониси… Укита… Вот что бывает, когда вместе собираются те, кто любит подумать. Где моя история?! — внезапно рявкнул он над ухом Хидэтады.

Хидэтада вздрогнул и подскочил от неожиданности:

— Я… я только сплетни столичные знаю. А со мной ничего интересного и не было никогда. По крайней мере, смешного.

— Эх ты… — Киёмаса покачал головой и отодвинулся. — О, ты опять врешь! А ну-ка, расскажи, за что тебя твой приятель Юкинага в реку скинул?

— Вы знаете об этом? — Хидэтада округлил глаза.

— Конечно. Нагамаса мне жаловался на этого балбеса. Вот с кем вечно что-то приключается. Я тебе потом расскажу.

— Да там… из-за стихов все вышло. Ему не понравились мои стихи.

— О как! Юкинага у нас в тонкие ценители поэзии записался, надо же, — Киёмаса иронично вздернул бровь, — а ты у нас, выходит, поэт?

Хидэтада отчего-то смутился и потупил взгляд:

— Что вы… какой я поэт. Так… входит в обязательное обучение… И это и не стихи были, если честно. Просто Юкинага счел их оскорбительными.

— Оскорбительными? Ну-ка… давай и я послушаю. Только не говори, что забыл, — тон Киёмасы стал угрожающим.

— Нет… помню, просто…

— Что — просто? Я не Асано Юкинага, и речки здесь нет. В крайнем случае суну тебя в бочку ногами вверх.

— Не сунете! — сверкнул глазами Хидэтада.

— Рассказывай!

Киёмаса задумался и тут же разразился хохотом.

— Слушай, поэт. Если сейчас ты так же смешно придумаешь про меня, обещаю: твоя голова останется сухой.

— Про вас?

— Про меня! — Киёмаса снова придвинулся и положил руку на плечо Хидэтады, слегка придавив: — Или боишься?

— Ничего я не боюсь, — Хидэтада дернул плечом, сбрасывая руку, и потянулся за ковшом. — Только надо еще выпить.

— А, вот это ты дело говоришь! — обрадовался Киёмаса и протянул чашку.

Хидэтада налил им обоим, на этот раз не пролив, и задумался, уставившись в чашку. Потом залпом выпил, выдохнул и поднял глаза к потолку:

Киёмаса поперхнулся сакэ, швырнул чашку на пол и оглушительно захохотал:

— А неплохие у тебя… учителя стихосложения. Я бы у них… тоже поучился.

— Я слышал: вы не любите стихов.

— Глупости. Я не люблю китайских стихов. Это которые… — и Киёмаса закатил глаза, поднял руки вверх и медленно продекламировал:

— Сидят одни умники и делают вид, что в этом бреде есть великий смысл. А другие умники делают вид, что его понимают. Ужасно бесит. А стихи я люблю. И песни тоже, — Киёмаса опустил руки, прикрыл глаза и внезапно затянул: