Книга Цветок с тремя листьями, страница 96 – Виктор Фламмер (Дашкевич)

И покой наконец-то окончательно пришел в душу Хидэтады. Он долго думал о том, что сказал отец за обедом, думал и постигал сердцем все его слова. И только сейчас окончательно осознал, что тяготило и мучило его последние годы, чего не хватало и что заставляло сердце мучительно сжиматься в долгие периоды разлуки.

Он никогда не ощущал себя целым. Никогда, если отца не было рядом. Что бы он ни делал, как бы ни увлекался — чувство одиночества не покидало его. Оно дремало внутри в шумной компании друзей, в жарких объятиях искушенных в любовных делах красавиц. Даже общество господина Хидэёси лишь заставляло это чувство заснуть немного крепче. Когда он был ребенком, он иногда плакал по ночам. Беззвучно, стараясь не привлечь никого всхлипами, он прижимал к мокрым глазам платок, который потом стыдливо прятал от слуг. Потому что это были позорные слезы слабости. И даже теми тоскливыми горькими ночами его душу согревала мысль, что он выполняет свой долг. И что в награду отец похвалит его, оценит и будет гордиться своим сыном.

…Но разве его отец хвалил себя за заслуги? Или наказывал за неудачи и промахи? Нет, он радовался победам и огорчался поражениям, исправлял ошибки и гордился свершениями. И что бы ни сделал Хидэтада — любовь отца к нему останется неизменной. И только от самого Хидэтады зависит, будет ли его отец доволен или огорчен. Отец… Нет, они оба.

Как же жестоко он ошибался, позволяя своему чувству одиночества разделить их. Ведь где бы ни был Хидэтада, что бы он ни делал — он был, есть и останется Токугавой. Сыном своего отца, частью семьи. И есть ли разница, какое расстояние их разделяет? Да, он всегда прекрасно понимал, что, находясь при дворе его светлости, он — глаза, уши и руки своего отца. Но не понимал того, что они оба — на самом деле части одного тела, имя которому — род. Род Токугава.

Одиночество? Не было его никогда. Отец всегда был и будет рядом с ним.

Легкое прикосновение к плечу вывело его из того странного состояния единения, в котором он пребывал. Хидэтада вздрогнул, поднял голову и медленно обернулся.

Он совершенно не слышал шагов. Неужели отец подошел настолько тихо? Или это он так погрузился в свои мысли и чувства, что не замечал ничего вокруг.

— Страшно было? — тихо спросил Иэясу.

Хидэтада мгновенно понял, о чем он говорит, и, вздохнув, так же негромко ответил:

— Очень.

Иэясу покачал головой и коснулся кончиками пальцев волос сына:

— Очень хорошо, что ты это почувствовал. Нередко, поддавшись эйфории первого боя, юноши не испытывают страха. И потом очень этим гордятся. А гордиться тут совершенно нечем. Битва не должна начинаться ради удовольствия. И настоящим полководцем может стать лишь тот, кто способен испытывать страх.

Хидэтада задрал голову повыше, стараясь поймать взгляд отца.

— Да, Като Киёмаса тоже говорил что-то подобное. А вот Асано Юкинага, несмотря ни на что, вряд ли бы с вами согласился, — он улыбнулся.

— Не смейся над ним, Хидэтада. Этот юноша способен стать тебе настоящим другом. Он прямолинейный, честный. Да, простоват и вспыльчив, но это пройдет с возрастом. И я с тобой согласен. Никто бы не осмелился поднять руку на такого ценного заложника, как ты. Никто, кроме твоего приятеля, которому неведом страх. Но ты так себе шею свернешь. Или встань, и прогуляемся, или принеси мне подушку, я сяду рядом с тобой.