Книга Сказки города, страница 66 – Дарья Эпштейн

– Наташа! Домой пора!

Улыбка исчезает. Девочка подхватывает кораблик и убегает на голос. Сергей смотрит ей вслед, потом садится и дотрагивается до воды. Голос за кадром:

– Дети… Вот у детей нормальные лица, живые, открытые. Они еще не научились прятаться, не решили, что это нужно. Или не так. У них еще есть это право – не прятаться, быть настоящими. Всегда быть настоящими, в любой ситуации, с любыми людьми, а не только в своей маленькой компании. А мы это право уже потеряли. Когда? Почему? И что мы получили взамен? Наверно, это глупо, такие мысли. Глупо, но не неправильно. (Поднимается,идет по парку) Да… Когда я встретил Катьку на улице, случайно, она куда-то бежала, я ее с трудом узнал. Мы виделись всего-то пару секунд, но я до конца понял, что это Катька, только когда она посмотрела на меня и улыбнулась. До этого у нее было такое же точно лицо, как вот у них. Робот. (Выходит на набережную) И это Катька, нормальный, не зашоренный человек. Получается, что мы настоящие, до конца настоящие, только тогда, когда просыпаемся по утрам. Не от будильника, а сами по себе. В первые секунды, когда еще не вспоминаем, какой сегодня день и что собирались делать. Вот тогда мы – это мы, те самые, которые есть за всеми повседневными масками. (Камера видит проходящих мимо людей. У всех одинаковые черные зонтики) А каким ты просыпаешься? А ты? (Камера следит за прохожими, лица – крупным планом, кадр плывет, перемещается на стену дома. Номер и название улицы расплываются так, что не разобрать.) Интересно… (Сергей дотрагивается до стены, смотрит на свою руку, потом вверх, на номер) Значит, я все-таки схожу с ума. Слава богу.

Камера отходитназад, Сергей смотрит вверх, мимо проходят люди с черными зонтиками, все уплывает, уплывает, уходит в нерезкость…

Оператор спотыкается, камера ныряет в небо, потом, кадром по стене, сползает вниз, и снизу, с мокрого асфальта, высвечивает сидящего на подоконнике человека (Макс). Подоконник на внешней стороне окна, над ним – козырек с эмблемой какого-то кафе, человек спрятался под ним от дождя. Изображение практически монохромное, цвета есть, но приглушены. У Макса в руках бутылка пива и сигарета. Он коротко, но неопрятно подстрижен, одет в наглухо застегнутую кожаную куртку и светлые джинсы. Он смотрит прямо перед собой. Камера выпрямляется и какое-то время изучает его лицо, потом поворачивается вслед за его взглядом.

Посреди тротуара стоит нищий сумасшедший старик. Он держит в руках куций, поломанный зонтик, который выглядит так же, как его владелец. С зонтика капает вода. Голос за кадром:

– Жалкий город. Грязный и жалкий. (Камера поворачивается к группе подростков, стоящих под аркой. Они тычут в старика пальцами, пародируют его, смеются) Жестокий. Хотя при чем здесь город? Люди. Город – просто декорация. А вот люди дерьмо. Может, это и есть человеческая сущность? (Камера возвращается к Максу. Его взгляд становится рассеянным, он погружен в свои мысли) Если люди могут так себя вести, позволяют так с собой обращаться, да еще и умудряются как-то жить в этой грязи, может, это их естественная среда? Иначе почему? Когда человек рождается, он доверчив, настроен на позитив, ему все интересно. А потом он обрастает цинизмом. Становится сволочью. Учится причинять боль. Получать удовольствие от чужой боли и унижения. Почему? Или зачем?