Книга Кроваво-красные бисквиты, страница 125 – Лев Брусилов

– Сиротин к вам приходил? – пристально глядя в глаза знахарке, спросил Фома Фомич.

– Нет! – ответила она поспешно, и было видно, что врет.

– А я вот думаю, что приходил, и просил у вас все то же зелье сонное. Мол, жену бессонница мучает, врачи помочь не могут, а к знахарке она не идет, гребует… ведь это от него вы узнали, что жена брезгливо относится к знахаркам?

– От него! – сказал старуха и поджала тонкие губы.

– Стало быть, все-таки он к вам приходил.

– Приходил, юлить не стану, да и вижу, что от вас не спрячешься. Приходил…

– Зелье сонное просил?

– Просил!

– И что, вы ему продали? Да не бойтесь, говорите.

– А как меня за это дело на каторгу? – отведя глаза в сторону, спросила Манефа.

– Да какая там каторга? Чтобы вас привлечь к суду, нужно проделать кучу работы: собрать ворох доказательств, получить письменные свидетельства тех, кто пострадал от ваших действий, а также письменные свидетельства их родственников. Ну, я не буду все перечислять. Вам и так должно быть понятно, что никто этого делать не будет, а без этого, увы, дело в суде развалится, как необожженный глиняный горшок. Да еще на это все и давность накладывается. Нет, вам, скорее всего, ничего не грозит, я уж точно не буду этим делом заниматься. Передо мною стоят несколько иные задачи, но мне важно, чтобы вы рассказали правду. Понимаете? От этого зависит успех или неуспех моих дальнейших действий. Из того, что вы мне рассказали, я прихожу к выводу – вы торговали этим сонным зельем направо и налево без каких-либо угрызений совести. Теперь поняли, что совершали, отсюда и богомольство. Да оно и правильно, грехи нужно замаливать, если, конечно, то, что вы совершали, можно замолить…

– Ну, это Богу решать! – искоса глядя на Фому Фомича, сказала Манефа.

– А я и не спорю, конечно же Богу, и только ему. От людского суда уйти можно, а от того… – фон Шпинне указал пальцем в небо, – …не уйдешь, там уж все доказательства собраны, проштемпелеваны и в папку судеб подшиты! Всего-то и осталось, что грозным голосом зачитать их вам!

– Страшно вы говорите! – пробормотала старуха.

– Ну какой в моих словах страх? Страх там будет, и такой страх, что кожа лопнет.

Начальник сыскной еще не договорил, а старуха уже закрыла глаза и мелко-мелко задрожала. Руки ее были сжаты в кулаки, а зубы громко стучали.

– Что это у нее, падучая? – спросил Кочкин, с интересом глядя на знахарку.

– Нет, это не падучая, при падучей зубами не стучат, при падучей зубы стискивают и, бывает, так сильно, что они ломаются. А это я даже не знаю что, может быть, религиозный экстаз. Она же все-таки у нас богомольная… – фон Шпинне говорил и при этом довольно спокойно рассматривал бьющуюся в мелких судорогах знахарку. Ему даже в голову не приходило как-то ей помочь. Кочкин больше нервничал.

– А что, если помрет? – мечась из стороны в сторону, спрашивал он у начальника.

– Ну, помрет, значит, судьба у нее такая! – цинично философствовал фон Шпинне.

– Может, доктора позвать?

– Какие доктора, Меркуша? Ты, я вижу, после своих приключений сердобольным стал. Ты эту блажь выброси из головы, это в нашем деле помеха!

Старуха между тем стала приходить в себя, дрожать перестала. Было видно, как расслабились сжатые в кулаки руки, зубы уже не стучали. Она открыла глаза и тотчас зажмурила от яркого солнца. Потом проморгалась и слезливо осмотрелась вокруг, точно припоминая, где она и с кем говорит.