Онлайн книга «Кроваво-красные бисквиты»
|
– А за что недолюбливал? – Да было там что-то по пустякам, то ли кто-то кому-то в карты проиграл, то ли из-за женщины. Такая история… – Майор махнул рукой, мол и говорить не о чем. – А этой женщиной могла оказаться Глафира Прудникова? – спросил Фома Фомич. – Может быть, но я никогда в его сердечные дела не лез, у меня своих хватало, зачем мне еще чужие переживания? Пока Шестаков рассказывал, Кочкин незаметно вынул из кармана записную книжицу и вписал туда поручика Мастюгина. На всякий случай. А Шестаков тем временем продолжал: – Мы со Скворчанским точно знали, что больше не свидимся, и перед моим отъездом из Сорокопута ходили в фотоателье, сделали карточки на память, одну ему, а другую мне. Потом подписались, он на моей, а я на его… – Сохранилась карточка-то? – спросил фон Шпинне. – А как же, это память! Она, между прочим, со мной. Я ее нарочно взял, вдруг, думаю, Мишка начнет комедию ломать, мол, не знаю вас, кто вы такой не помню, а я ему фотографию, гляньте, пожалуйста… – сказал Шестаков и грустно рассмеялся. Понял, что некому теперь предъявлять эту карточку. – А можно взглянуть? – спросил Фома Фомич. – Любопытно посмотреть, какой вы были в молодости. – Конечно! – кивнул Шестаков. – Она у меня в саквояже, качество, конечно, уездное, да и времени уж сколько прошло, пообтрепалась… Он снял с подоконника объемистый саквояж коричневой кожи, открыл, покопался там и вынул карточку небольшого размера. – Вот, пожалуйте взглянуть! – И протянул ее фон Шпинне. Тот взял фотографию в руки и внимательно посмотрел на двух офицеров, снятых у горшка с фикусом, один слева, другой справа. Фома Фомич поднял глаза на Шестакова: – А кто где? – Вот этот – я, а это – Мишка Скворчанский. – Да вас тут не узнать… – Я же говорю – уездное качество, да и потом, мы были тогда молодыми, а сейчас изменились, постарели, потускнели… – Да, действительно, если бы мне показали эту фотографию, я бы не узнал Михаила Федоровича, да и вас тоже, – полковник поднял фото на уровень глаз и чуть отвел его в сторону, чтобы было видно лицо майора, и стал сличать. – Нет, не нахожу сходства, хотя… что-то, конечно, есть, что-то есть… – А на обороте он мне написал на память, взгляните. – Удобно ли? – Удобно! Да там простые слова, ничего личного, читайте. Фома Фомич развернул карточку. На обороте синими выцветшими чернилами было написано – «Моему другу и однополчанину Ивану на долгую память. Михаил». – Иван – это я, – пояснил Шестаков, хотя это и так было понятно. – А у него, значит, другая такая же карточка, только подписанная вами? – Да. И слова те же, – кивнул Шестаков. – А вы, господин майор, когда-нибудь видели Глафиру Прудникову? – Видел, и не один раз. Скажу честно, она мне не очень-то и понравилась… – И чем же, норовистая? – Нет, худосочная какая-то, вроде и не купеческая дочка, которая на кулебяке выросла. – И это вас смущало? – Да! Худые – они всегда больные. Вот и эта была на такую похожа… Сыщики беседовали с майором еще минут пятнадцать. Когда Фома Фомич понял, что ничего к тому, что уже сказано, Шестаков добавить не сможет, подтолкнув Кочкина, засобирался. – Так, может быть, мы посетим сегодня какое-нибудь местное веселое заведение? – предложил майор. – Да мы бы с радостью, но устали, как тягловые кони, с самого утра на ногах. Ездили в деревню на съемной бричке, дорога скверная, повозка без рессор, хотелось бы отдохнуть. Это вы, господин майор, на отдыхе, а мы – на службе… |