Онлайн книга «Смерть в салоне восковых фигур»
|
– Какая рука? – Саму женщину мне было не видно, фигура закрывала, а руку Пядников держал, вот так… – Зрякин ухватил воображаемую руку и, приоткрыв рот, чуть наклонился, точно рассматривал. – А зачем он её держал, она что, вырывалась? – Нет, он её просто так держал, вроде как опиралась она на него… – Чем это всё закончилось? Женщина ушла, Пядников ушёл, или они ушли вместе? – спросил начальник сыскной. – А вот этого я не знаю, – тяжело и как-то разочарованно вздохнул Зрякин, – до конца не досмотрел… – Неинтересно стало? – Да какой неинтересно – интересно! Городовой меня спугнул, вот я и дал стрекача. – Понятно, – кивнул фон Шпинне и после короткого молчания спросил: – Ты ведь после этого ещё приходил к окнам салона ночью? – Таиться не стану – приходил! Но женщины там больше не было! – А кто был? – Иван Христофорович. – Что он там делал? – Ходил по салону из одного конца в другой, в руке свеча и с кем-то разговаривал… – Ты слышал, о чём? – Нет, через стекло рази услышишь. У Пядникова губы двигались, вот я и понял, что он разговаривает. Но скорее всего, сам с собой, потому что один был. – Может быть, купец разговаривал с кем-то, кого ты не видел? Зрякин задумался. Думал долго, то собирал кожу бледного лба гармошкой, то распрямлял. Наконец глянул на Фому Фомича и отрицательно мотнул головой. – Нет! Он, когда говорил, смотрел на одну из фигур, Пядников перед ней часто останавливался… – А что за фигура? – поинтересовался фон Шпинне. – Да не знаю я их, как они там называются, с ягнёнком которая… – Он часто стоял перед этой женщиной и разговаривал с ней? – Ну, с ней, не с ней – не знаю; когда возле фигуры стоял, то разговаривал – губы двигались. Начальник сыскной взял карандаш и сделал быструю запись в лежавшей на столе тетради. Поднял взгляд на лавочника. – Значит, любишь, Тимофей, подглядывать? – А какие у нас в жизни радости? Только вот в окна поглазеть, где люди по-человечески живут… – Ты считаешь, Пядников Иван Христофорович жил по-человечески? – Да! – кивнул мелкий торговец. – Я что-то путаюсь, растолкуй мне, как это – жить по-человечески? Зрякин сощурился, растянул до того плотно сжатые губы и, мечтательно глядя поверх головы начальника сыскной, с причмокиванием проговорил: – Есть, пить и спать вволю, сколько душа требует, а не так, как мы… – Да разве душа такого требует? – А чего же ещё? – Зрякин удивлённо глянул на фон Шпинне, потом на Кочкина. Лавочник не совсем понимал, что тут делает этот человек, сидит молча и только глазами зыркает. Вот те служба! И за это ему, наверное, жалованье какое-то положено. – Это тело просит! – подсказал Фома Фомич. – А вернее будет сказать – плоть, и всё, что ты мне здесь перечислил, это суть – телесные услады, а стало быть – грех! – Ну, вы совсем как батюшка Аким говорите, у того тоже – куда ни кинь, везде грех. – Что поделаешь, если оно так и есть! – Стало быть, Иван Христофорович в грехе жил? – спросил, глядя то на Кочкина, то на Фому Фомича, лавочник. – А вот это уже не наше дело, это дело Бога. Ты ведь в него веришь? – Верить верю, однако мне от того никакого добра нету. Если бы я верил и мне богатство от этого пришло, как Пядникову, тогда и верить можно, а так… – Тимофей разочарованно махнул рукой. – Ходишь в церковь, отбиваешь там поклоны… |