Книга Ариадна Стим. Механический гений сыска, страница 48 – Тимур Суворкин

– А Лакрицина?

Иван нехорошо осклабился.

– А куда она от меня денется-то… Уйдет, что ли? – Он рассмеялся, но я так и не понял причины.

Появившаяся Зубцова оборвала наш диалог. Грубыми и совершенно не женскими словами она сообщила все, что думает о нашем тунеядстве, и мы были вынуждены вновь взяться за ремонт.

День закончился впустую, и, дойдя до каморки, я тяжело рухнул на кровать. Уже погас свет, ломило тело, но сон не шел. Я устало лежал, смотря на горящую у иконы Парамона Угледержца лампадку с нефтью. Была полночь. Раздался скрип половиц, и ситцевая занавеска, отделявшая угол, где жил Иван Паяло, отдернулась. Оттуда вышла Лакрицина. Не стесняясь ни своей наготы, ни мертвенного света фабричного прожектора во дворе, девушка прошла к ведру с водой. Плеснула эмалированная кружка. Полные губы Лакрициной жадно припали к металлу. Все вокруг спали, и я завороженно смотрел на нее, прекрасную настолько, насколько может быть девушка, что едва перешагнула восемнадцатилетний порог.

Отставив кружку, Лакрицина развернулась ко мне, и я покраснел, поняв, что она увидела мои открытые глаза.

– Нравлюсь тебе? – Она чуть улыбнулась и шагнула к моей постели. – Что же ты молчишь? Ведь вижу, что нравлюсь.

Ее пальцы прошлись по телу, едва касаясь гладкой словно фарфор кожи. Она сделала еще один шаг ко мне, намеренно вставая в пятно уличного света так, чтобы он осветил ее полностью. Меня передернуло. Узкие ступни, тонкие щиколотки, лодыжки, все было покрыто гноящимися, незаживающими ранами. Кожа слезала пластами, открывая желто-багровую плоть.

– А теперь я тебе так же нравлюсь?

Она легко и непринужденно села на мою постель и вдруг приникла к самому моему лицу, глядя прямо в глаза.

– Говорят, ты о Лизке выспрашивал? Мой совет тебе: не трогай это. Начальники узнают – пинком с фабрики выбросят. Подумай, стоит ли того девка?

– Расскажи о ней. – Я удержал Лакрицину, попытавшуюся было встать.

Та лишь усмехнулась, скосившись на свои ноги.

– Рассказать? О чем? О том, как Лизонька твоя меня изуродовала? Мы ж с ней подругами были. Вместе на фабрику пришли. Только у Лизки глазищи большие, голубые, волос золотой, и вся она как ангелочек рождественский. Кошкин-то ее сразу приметил. Отправил на легкую работу, конфеточки крутить да орешки в золотую бумажку упаковывать. А меня в паточный цех. Там пустые чаны чистить надо, лезть туда босыми ногами. А ты знаешь, как патока кожу разъедает? У нас все там такие же красавцы, как я. Ты хоть знаешь, как это больно? – Лакрицина обхватила изуродованные ноги. – Я же когда-то танцевала лучше всех. Парни на каждом празднике только на меня смотрели.

На ее глазах появились слезы.

– Но почему ты не уволилась?

– Куда я уйду? Я ж дурочкой была. Не знала, что за работа. А когда поняла… Я, Витя, деревенская, с деревенскими на фабриках на год только контракты пишут. И платят в конце года.

– А питаться на что?

– В кредит в фабричной лавке еду покупать приходится. И если разорвешь контракт, то все. Денег за год нет, а долг есть. И что делать? Только до конца года держаться. А после куда идти, с такими-то ногами? Опять здесь придется остаться. Кому я еще такая нужна?

Она посмотрела на занавеску, из-за которой доносился могучий храп Ивана Паяло.

– Ему разве что, и то не уверена. Спи, Вить. И пожалуйста, не надо больше лишних расспросов.