Книга Четыре улики, страница 24 – Тимур Суворкин

— Константин? Что случилось? — помещик встревоженно взглянул на мое лицо. — Вам опять стало плохо? Нужен доктор?

Я отмахнулся, и в изнеможении прислонившись к подгнившей колонне усадьбы, быстро рассказал об убийстве возле межевого камня. Серебрянский не стал тратить время на лишние вопросы. Кликнув слуг он велел запрягать старенькую пролетку. Сев на ее порядком потертое кожаное сидение, мы отправились в путь в окружении вскочившей на лошадей дворни.

Поля. Бесконечные поля. Ржавая черточка шпиля церкви. Рытвины и ухабы дороги, на которых подскакивает коляска. Тряска отдающаяся в голове бесконечными вспышками боли.

— Ну, Константин? Здесь? — опершись о борт пролетки, помещик приподнялся, указывая на серый камень возле дороги.

— Нет, дальше, на том межевом камне крест высечен, я же говорил. Не бойтесь, не пропустим, он один такой здесь.

Снова мучительная тряска, снова бесконечные овсяные поля.

Наконец, я увидел тот самый камень с крестом и виднеющееся в смятой траве тело. Пролетка остановилась возле межи. Серебрянский мгновенно спрыгнул на землю, быстро осматриваясь по сторонам. Я тяжело сошел следом.

— Вот и он, — я шагнул на овсяное поле, а затем осекся.

То что лежало среди изломанных стеблей не было человеком. Темная, смятая фигура с длинными, лишенными пальцев руками, и непропорционально маленькой головой, не имела даже лица – вместо него из тряпья капюшона выпирала темная масса перепутанных стеблей.

Не решаясь произнести ни слова, я неверяще стоял над поваленным пугалом. Выронив трость, я кинулся к нему и оттащил набитое овсом чучело прочь. Ни следа крови на земле. Ни следа крови на сломанных стеблях. Ничего. В глазах зарябило. Боль в голове стала нестерпимой.

— Константин? — голос Игоря Аврельевичадоносится как сквозь вату.

На его лице тревога, но я не обрашал на помещика внимания. Я копался в земле пытаясь найти следы крови, разворачивал ткань на чучеле царапая пальцы об старую, жухлую солому. Наконец, меня оттащили прочь, почти насильно посадив обратно в пролетку. Мы поехали обратно.

На следующее утро я вновь отправился в поля. Безумие произошедшего не отпускало меня.

За ночь смятый овес оправился и потянулся к небу, скрыв место убийства. Я сошел с дороги и ориентируясь на межевой камень принялся аккуратно раздвигать колосья, пока наконец не увидел валяющееся на земле чучело.

Оно было растрепанным и мокрым от росы. Из-под грязного капюшона торчало густое переплетение стеблей. На всякий случай распотрошив чучело и ничего не найдя, я опустился на колени, и принялся тщательно осматривать место преступления. Ни следа крови вокруг. Земля, сломанные стебельки, все кругом абсолютно чисто.

Послышался скрип. В мою сторону двигалась повозка.

Отец Дмитрий радушно помахал мне рукой, и остановив коня указал на место рядом с собой. Я принял его приглашение.

— Константин, что, все покойника ищите? — он настороженно поглядел на чучело.

— Ищу. Он был здесь. Или вы думаете, что я с ума сошел и чучело от трупа отличить не могу?

Отец Дмитрий замялся, красноречиво глядя на меня.

— Ну, говорят, голову то вам бомбой серьезно поранили. Но, я впрочем думаю, что рассудок у вас в порядке. Попутал вас Соломенный человек, вот и все.

— Соломенный человек?

— Местное поверье. Не слышали? Говорят дело еще при Екатерине было. Несколько лет подряд неурожаи случились. Людей в деревнях от голода столько вымерло, что посчитать страшно. А кто не умер в церковь поспешил, молиться об избавлении. Только вы наших крестьян знаете, их тряпочкой потри и сразу язычник покажется. Вот говорят они по совету колдуна местного, опоили парня, да по рукам связали, да и похоронили на этом поле под межевым камнем живьем. Почему крест то на нем высечен, а?