Онлайн книга «Сердце жаворонка»
|
– Ну вот как, как, Марфа Ивановна, горлица ты наша, – обращался он к жене, сидя за столом в расстегнутой батистовой рубахе, – как после всего этого можно верить людям, как? Ну вот как? Горлица Марфа Ивановна сидела напротив – круглолицая, чернобровая, простоволосая, подпирала белую щеку кулаком и тоже пребывала в глубоком душевном смятении. Она не могла ответить на мужний незамысловатый вопрос. А полицмейстер продолжал: – Вот как можно было обобрать умершую женщину, ночью вынести все из ее дома, зарыть в подполе… А там только золотого приискового песка на несколько десятков тысяч, не считая всего остального, ассигнаций там, червонцев, ну и прочего… Это каким человеком надо быть, каким подлецом, чтобы все это совершить и мне, – Зотик Ефимович ткнул пальцем себе в грудь, – можно сказать, отцу родному ничего не доложить? А я бы смог все это богатство, – он замолчал, глубоко и шумно, как перед нырянием в пучину, вдохнул, выдохнул и сказал: – Так спрятать, что ни одна живая душа бы не узнала, никакой фон Шпинне. А потом тихонько, – перешел на шепот, – все бы поделили по справедливости, одну треть ему, Лапушкину, а две трети нам… – А нам почему две трети? – блестя черными цыганскими глазами, тихо спросила Марфа Ивановна. – Ну как, нас же двое! – проговорил полицмейстер и, глядя на жену, прищурился: – Или ты… – Он взмахнул рукой, в догадке дернул подбородком и, переведя дыхание, спросил: – А как же Лапушкин? – А что Лапушкин, он человек замечательный… – Марфа Ивановна, не договорив, замолчала, но в глазах ее читалось продолжение: «Человек замечательный, но недостаточно замечательный, чтобы отдавать ему целую треть». * * * Пока супруги Свищ делили шкуру убитого не ими медведя, в бывшем особняке сатаниста Захарьина, где сейчас располагалась сыскная, шла сложная полицейская работа. Полковник фон Шпинне и его чиновник особых поручений Кочкин, отложив прочие дела, без устали допрашивали околоточного надзирателя Лапушкина. Околоточный был ошеломлен и напуган до крайности. Ему почему-то именно в этот момент припомнилось, как в детстве мать раскладывала на полу помидоры, чтобы дозревали, а он, когда никто не видел, подходил, выбирал самый большой и самый спелый, наступал на него ногой, помидор влажно, как свинья в стайке, чавкал, сплющивался и брызгал в разные стороны красным соком и желтыми семечками. Маленький Лапушкин был в восторге и чувствовал себя победителем. А вот теперь он сам стал чавкающим раздавленным помидором. Однако, посидев несколько часов в темном подвале сыскной полиции, успокоился и, поразмыслив, понял, что все, может быть, не так страшно и безнадежно, как ему представляется. Может быть, не время еще петь заупокойную? Может быть, его и не накажут, а может быть, и вовсе оставят в полиции? А что, по сути, он такого сделал? Что? Кого-нибудь убил? Нет! Покалечил? Тоже нет! Может быть, говорил крамольные слова и призывал к свержению власти? Опять нет! Хотя кто-то невидимый, сидящий справа, спрашивал: «А как быть со всем, что он под покровом ночи по-воровски вынес из дома гадалки и спрятал у себя в подполе?» И Лапушкин не знал, что ответить, ну вот не знал и все! Молчал, злился от бессилия, но недолго. Второй голос был хоть и затхлый, но ласковый. «Ты все это взял для сохранности…» Ну конечно же, как же он раньше-то не догадался, конечно же, для сохранности! Он все вынес из дома гадалки и спрятал у себя в подполе, чтобы сохранить, чтобы не потерялось, чтобы лихие, злые люди не утащили. И если придерживаться этого объяснения, думал Лапушкин, то у него есть шанс выпутаться из липкой паутины. Более того, его еще должны похвалить, а то и наградить… |