Книга Сердце жаворонка, страница 90 – Лев Брусилов

Адвокат уже надел свое черное пальто и приминал верх тульи у шляпы, собираясь водрузить ее на голову, когда начальник сыскной встрепенулся:

– И еще, чуть не забыл, господин Воскобойник, вы говорили в самом начале нашего разговора, что один экземпляр завещания у вас с собой, так?

– Да! – адвокат опустил руку со шляпой.

– А мог бы я взглянуть на него?

– Разумеется…

После визита адвоката с завещанием Скобликовой полковнику буквально пришлось ехать в Таробеевский женский монастырь. Прежде, конечно, нужно было узнать у людей сведущих, где это «сказочное» место и как туда добраться. Фома Фомич уже представлял себе долгую и утомительную поездку по раскисшей дороге с унылыми видами: черными полями, с оставленными под пар[11]и ощетиненными стерней десятинами, с перелесками и прячущимися в балках рощицами. И эти мысли, надо сказать, не добавляли радости. И еще необходимо было испросить дозволения о посещении женской обители у предстоятеля татаярской епархии владыки Никодима. Если говорить начистоту, фон Шпинне мог этого и не делать, но начальник сыскной полиции в вопросе общения с высшими архиереями церкви проявлял крайнюю щепетильность. Старался соблюсти все правила: и писаные, и неписаные. Однако не только предусмотрительность двигала Фомой Фомичом. Испрашивая разрешения, он рассчитывал поговорить с владыкой и вскользь расспросить того о монастыре и о его настоятельнице.

Начальник сыскной, не откладывая все в долгий ящик, тем же пасмурным днем отправился в епархиальную канцелярию. Там, в позолоченной присутственной комнате, пропахшей ладаном, его встретил секретарь епископа Никодима, инок Василий – так он представился певучим голосом. Это был совсем молодой мужчина, с жидкой русой бородой, сквозь которую просвечивала розовая кожа щек, с глазами, какие трудно было назвать голубыми, они были скорее сапфировыми. По правде сказать, фон Шпинне никогда раньше не встречал такого цвета глаз, они казались нарисованными. Это даже его, человека, как мы помним, бывалого, ввело в некоторую оторопелость, которая уже спустя мгновение отпустила полковника.

Василий с излишней подобострастностью выслушал начальника сыскной и тут же принялся причитать и сокрушаться:

– Не сможет владыка принять вас, занемог батюшка наш. Годы свое берут, туда-сюда и восьмым десятком отмерится, а это, как ни крути, по нашим-то временам, как мафусаилов век[12]… И рад бы доложить, что к нему такой человек пожаловали, а не могу, – по-бабьи всплеснул руками, – доктор запретил, никаких волнений, никаких общений, только и дозволил мне, грешному, один раз в день доклады батюшке нашему делать…

– И как же мне быть? – спросил фон Шпинне, глядя, как Василий тонкими белыми пальцами нервно перебирает рясу у себя на груди.

– Ох и не знаю, ох и не знаю, – причитал инок, запрокидывал голову, закатывал глаза. Всем своим видом показывал, как ему жаль. Потом взгляд его приобрел деловитость, он вначале глянул вниз, затем на фон Шпинне:

– А вам к владыке по какой надобности, может быть, кто-то иной сможет вам помочь?

– Да мне нужно дозволение на посещение Таробеевского женского монастыря, – ответил Фома Фомич.

– А зачем, премного извиняюсь, вам туда? – В сапфировых глазах Василия мелькнуло нечто смутно походящее на насмешку. Но лишь на мгновение, может быть, начальнику сыскной только показалось.