Онлайн книга «Смертью храбрых»
|
На этот вопрос коммандан знал ответ: – Потому, что считал это единственно правильным. – И кому легче от его расчетов?! Он ничего никому этим не доказал, а себя подставил! Еще и мне груз на душу положил… – Тогда почему вы помогли ему? Феро поднял на Огюстена лицо, на котором застыла злоба, смешанная с печалью и, даже, некоторым отчаянием: – Потому, что он попросил об этом. Он подошел, положил руку мне на плечо и сказал:«Габриель, ты всегда был хорошим другом, хорошим товарищем. Помоги мне в последний раз. Можешь ненавидеть меня. Но только в этот момент, сейчас, будь на моей стороне…» У меня эти слова до конца жизни на сердце выжжены, господин коммандан. – И вы согласились. – Да, согласился. – Вас кто-нибудь видел? – Да, Фламель, когда приходил сообщить, что Сан-Стефан и Д’Юбер преставились, но вопросов он задавать не стал… – Во сколько это было? – Не знаю точно, около половины одиннадцатого… Уже в четвертый раз за время разговора Феро с каким-то надрывом и даже озлоблением произносил имя лейтенанта Д’Юбера. Это не имело прямого отношения к делу, но Огюстен уступил своему немного бесцеремонному любопытству: – Феро, вы будто злы на лейтенанта Д’Юбера? Лейтенант в очередной раз провел пальцами по усам. – Зол? Да, пожалуй, вы правы, господин коммандан, я зол на Армана. Невыносимый сукин сын даже умер раньше меня, как будто на зло! Теперь я никогда не смогу доказать ему, что он был не прав. – В чем не прав? – Да во всем, господин коммандан! У нас с Арманом были совершенно различные взгляды на все составляющие жизни кроме чувства долга, верности и еще, быть может, кулинарии. В старые времена не обошлось бы без дуэли. Вечно чистенький, вежливый, спокойный, как и Анри. Только с Анри черта с два поспоришь – он взглянет так, что сразу станет ясна бесперспективность затеи в чем-то его убедить. А Арман сам в спор лез все время. Этот наивный дурак полагал, представьте только, господин коммандан, что эта Война или, как он ее называл «Война войн» должна стать последней в истории. Он говорил, что люди, насмотревшись содеянного, поймут, что война худший способ решения дипломатических проблем и в будущем будут избегать ее, как огня. Арман всерьез утверждал, что в сердце солдата, кем бы он ни был, родится страстное желание мира, которое должно уберечь его от насилия. Я вот заглядываю в свое сердце, господин коммандан, и не нахожу там «страстного желания мира». Только Марсельезу, окопную грязь и желание продолжать. Причем, ладно бы он просто болтуном был, так нет же – под Артуа Арман пулю за меня получил. Собой меня закрыл, господин коммандан, а ведь за полчаса до этого мы до хрипоты шептали друг на друга… Я должен был подставить свою грудь под тот штык – не успел. Вы знаете, господин коммандан,у меня нет дома кроме французской армии, нет жены кроме Марианны14, нет детей кроме моих солдат и нет друзей кроме Мишо и Д’Юбера. Один из них уже успокоился под слоем промерзшей земли, а второго на днях расстреляют. Я положил на алтарь победы в Войне войн все, что у меня было, но не чувствую сладость этой победы. Арман был прав в том, что эта Война уникальна – даже победа в ней на вкус как плесневелая трофейная галета… Феро замолчал, оставив, наконец, свой измученный ус в покое. Огюстен не посмел перебить то, что так походило на исповедь, прекрасно понимая, что далеко не каждый день у лейтенанта Феро есть возможность исповедаться. Тем более что теперь он не сомневался в лейтенанте: |