Книга Молодость, страница 86 – Александр Долгирев

– Что здесь происходит, Комиссар?

– Я не дам тебе убить этого человека, Итало.

– Этого фашиста. Почему?

– Потому, что он спас мне жизнь.

– Когда?

– В тот же день, когда его отец приказал меня расстрелять.

– А я думал, тебя спасли крестьяне. По крайней мере, рассказывал ты всем именно это, Ансельмо…

– Я прятался в лесу, а этот парень нашел меня и не стал сообщать об этом. Как бы это выглядело, если бы я рассказал, что меня не схватили из-за доброты конкретного гвардейца?

– Мне кажется, что ты лжешь, Комиссар. Ты просто пожалел его. Увидел фотографии и решил, что он хороший человек… Он всю жизнь воевал с нами, преследовал нас, истреблял нас. Причем, не только он, но и его отец. Заешь, Ансельмо, доброта, это, конечно, хорошая вещь, но не в тот момент, когда идет война.

– Особенно в тот момент, когда идет война, Бородач – этого ты никогда не мог понять. А сейчас ты все никак не можешь понять, что никакой войны нет. Ее не веду я. Не ведет он. Войну ведешь только ты.

– Не ведет… А что тогда билет Социального движения у него делает? Зачем его отец встречается с мордоворотами Делле Кьяйе? А пистолет с ножом у него при себе для чего? Даже если он действительно спас тебя тогда, это не отменяет того, что он наш враг, Комиссар!

– Для меня отменяет. Я не дам тебе его убить, Итало.

Пистолет скользнул в руку Бородача так стремительно, что Ансельмо показалось, будто он просто возник там из воздуха. Итало целился не в него, а в лежавшего Малатесту, который все еще был в сознании, но то ли не имел сил что-то предпринять, то ли ждал,как разрешится эта ситуация. Комиссар сделал шаг чуть в сторону и почти полностью закрыл Антонио от Бородача.

– Отойди.

– Нет.

– Черт, Комиссар, я не хочу стрелять в тебя!

– Тогда убери пистолет.

Итало не убрал пистолет. Эмоции на его лице сменяли друг друга. Бородач разрывался между товариществом и долгом. Он попытался еще раз убедить Ансельмо:

– Комиссар, он все равно не жилец. Потеряв столько крови, он не выкарабкается, даже если ты сможешь доставить его в больницу.

– Обо мне столько раз говорили то же самое, что больше я не верю в такие прогнозы…

Бородач больше не имел аргументов. Да даже будь они у него, Итало видел лицо Комиссара и знал, что тот не отступит. Когда Ансельмо во что-то верил, он был готов стоять на этом до конца.

Итало прикинул расклад. План по убийству адвоката летел в трубу, и с этим ничего сделать было нельзя. Шансов выжить у фашиста действительно было очень мало, даже в случае экстренного переливания, но все же они были. Если фашист выживет, он наверняка сможет вспомнить имена, которые Комиссар засветил. В случае Чиро это не было страшно – тот не был известен ни карабинерам, ни чернорубашечникам. Но вот имена Бородача и Комиссара, напротив, были в определенных кругах достаточно известны. В этом приступе милосердия Ансельмо вырыл себе глубокую могилу, в которую тянул и Бородача. Кроме того, Итало не видел возможности избежать неприятного разговора с карабинерами, которые наверняка заинтересуются персонами тех, кто доставил в больницу раненого в перестрелке.

Оставался лишь один хоть сколько-то приемлемый вариант. Бородач мгновенно перевел прицел с груди Комиссара на его руку и выстрелил, надеясь разоружить Ансельмо. Он промахнулся на считанные сантиметры. Комиссар, реагируя на выстрел, дернулся в сторону и тут же выстрелил в ответ, совсем не целясь. Бородач почувствовал, как по его левому боку растекается боль и начал терять равновесие. Инстинкт старого бойца был при нем, поэтому Итало падая, успел сделать два выстрела еще до того, как подумал об этом. Одна пуля прошла над головой Ансельмо, а вторая попала ему в живот, в район печени.