Книга Учитель Пения, страница 12 – Василий Щепетнев

Мы вошли в класс.

— Это, дети, ваш новый учитель пения, Павел Мефодьевич, — возвестила она, и ее голос прозвучал, на удивление, почти ласково.

Класс, третий «А», восторга не явил. Тридцать три пары глаз уставились на меня с холодным, безжалостным любопытством, с каким смотрят на насекомое, приколотое булавкой к картонке. Они дышали тихо, точно мышата под веником: сидим, никого не трогаем, догрызаем хлебную корочку. И у них были на то причины. Прежний учитель, Николай Николаевич, в июле пропал. Вот просто взял, и пропал. Нашелся через две недели в Похорь-реке. Всплыл в камышах. Весь в черных раках. Узнали по отсутствию левой ноги, которую учитель потерял на фронте.

Неделю никто раков не ловил. А потом ничего, раскочегарились. Не жить же без раков. Решили, что Николай Николаевич по своему обыкновению купался ночью, выпив лишку, вот сердце и не выдержало. А позапрежний учитель, Игнат Семенович, в сорок шестом отправился в вечную командировку, отравившись древесным спиртом. Не намерено. Просто не поверил надписи на железнодорожной цистерне. Тогда многие не поверили, тридцать восемь летальных исходов. Обыкновенная человеческая ошибка, цена которой — билет в один конец. Вот у детей и выработался здоровый скепсис. Зачем привыкать к учителю? Привыкнешь, а его вперед ногами вынесут.

— Здравствуйте, дети! — сказал я, и мой голос прозвучал лаем собаки перед стаей волков.

В ответ донеслось нестройное «З-здравствуйте!».

Сегодня был мой первый урок. По расписанию — четвертый, а для меня — первый в этой школе, в этом городе, в этой жизни, которая походила на плохо сшитый костюм: вроде бы нигде не жмет, но сидит скверно. Варвара Степановна ввела меня в курс дела за пять минут в коридоре, пахнущем олифой и детскими шалостями. Она учила меня двадцать лет назад, Варвара Степановна. Тогда ей было тридцать, и она казалась мне древней, как пирамиды — которых я никогда не видел, только на картинках. Теперь ей было за пятьдесят, и она казалась мне древней, каксама земля. Плюс-минус пара геологических эпох. С землёю-то я знаком.

— Как меня зовут, вы узнали, теперь познакомлюсь с вами, — сказал я, прошел к учительскому столу, и уселся, чувствуя себя самозванцем. Раскрыл классный журнал. Книга судеб. Тридцать три фамилии, выстроенные в алфавитном порядке.

Это дети тридцать седьмого года. Много детей тогда уродилось, аж на два класса, «А» и «Б».Вплоть до сорок первого года дети рождались дружненько. А потом — спад. На будущий год ждут недобор первоклашек. Возможно, вместо двух классов будет один. Оно и экономнее как-то. Учителя уже волнуются — не сократят ли штаты? Арифметика простая и жесткая, как удар молотка по гвоздю. Хорошо, если по гвоздю, а ну как по пальцу?

Я начал перекличку, проговаривая фамилии, как заклинания: Александров, Антонов, Балков, Володин… Рядом с именами в журнале стояли разноцветные точки. Зеленые — те, у кого отцы в армии. Красные — те, у кого отцы погибли или пропали без вести. Синие — те, у кого отцов не было и в помине. И были, наконец, фамилии без пометок. Счастливчики. Или нет? Варвара Степановна постаралась. Чтобы я, новенький, понимал, с кем имею дело. Чтобы не совал палец в душевные раны. Бумага все стерпит, а ребенок — нет.

Я добрался до последнего — Яценко Андрея Тарасовича, и тут дверь скрипнула, и в класс вошли двое. Вошли как право имеющие, будто они его и купили, и заплатили наличными. Василий Иванович, директор, мужчина с лицом сырого теста и глазами-буравчиками. И Анна Андреевна, завуч, сухая молодица с пергаментной кожей и взглядом, который прощупывает тебя на предмет скрытых изъянов.