Книга Учитель Пения, страница 13 – Василий Щепетнев

Ученики дружно вскочили, застучав крышками парт. Звук был такой, будто открылись тридцать три маленьких гробика.

— Мы тут… поприсутствуем, — сказал Василий Иванович. Он не спрашивал. Он констатировал факт.

— Разумеется, — ответил я. Хотел добавить что-то про великую честь, про радость несказанную, но сдержался. Я часто сдерживаюсь. Почти всегда. Ирония неуместна, ведь присутствие на уроке не только право директора школы, это его обязанность — посмотреть, что за гусь новый учитель. Вдруг он и вовсе не гусь, а свинья свиньей? Пьяница, бездарность, или, того хуже, вольнодумец?

Начальство прошествовало на «камчатку», к свободной парте для переростков, и уселось за неё с видом боковыхсудей на ринге. Варваре Степановне пришлось подсесть к ученикам. Ростом Варвара Степановна невеличка, а теперь казалась и вовсе букашкой, которую вот-вот раздавят.

Дети зажались окончательно. Для них директор школы был не человек, а явление природы. Грозовая туча, которая может пролиться гневом или молнией выговора. Командир полка! Дивизии! Захочу — помилую, а захочу — раздавлю! А может и без хотения раздавить, просто не заметив, как не замечают люди бегущего по тротуару муравья.

Я откашлялся и выдавил из себя заготовленное вступление. О том, что музыка есть продукт человеческого сознания, что даже первобытные люди были не чужды музыке, а уж для людей современных музыка стала выразителем чаяний и стремлений, а в нашей стране — выразителем самых передовых чаяний и самых дерзновенных стремлений. Я нес эту ахинею, как мешок картошки, чувствуя, как с каждой фразой становлюсь все более скучным, все более чужим в этой комнате, где пахло мелом, немытыми телами и скукой. Я не сам это придумал. Меня так учили в училище. Музыка как инструмент идеологии. Скрипка, которая должна играть только одобренные мелодии.

Закончив, я почувствовал облегчение каторжника, отбывшего срок. Теперь можно было перейти к делу. Я передвинул стул, выбрав место, где стол меня не загораживал. Из футляра, потертого на углах и пахнущего кожей и старым деревом, я достал своего друга и союзника — баян «Хопёр». Надел ремни, почувствовал знакомую тяжесть на груди. Инструмент не новый, но голос у него честный, с душой.

— Итак, дети, знакомьтесь, — сказал я, и в голосе впервые прорвалась нота чего-то живого. — Это баян «Хопёр». Сделанный нашими замечательными умельцами на нашей, зубровской фабрике музыкальных инструментов.

Я поводил по классу глазами. Тишина стала уже не враждебной, а настороженной. Их заинтересовал этот инструмент с мехами и кнопками.

— Как называется наша фабрика? — спросил я.

Девочка с первой парты, с двумя белыми бантами и огромными, испуганными глазами, робко подняла руку, будто боялась, что ее укусят.

— Говори, Коленькова, говори, — подбодрил я.

— Наша фабрика называется «Красный Голос», — выпалила она тоненьким голоском. — У меня на ней мама работает. В цеху лакировки.

— Правильно, Лена. «Красный Голос». А у меня на этой фабрике работает отец. Мастером.Так что мы, можно сказать, товарищи. Из одного цеха жизни.

Лена зарделась, как небо на закате, и опустилась на место, стараясь стать незаметной, но уже не от страха, а от смутной гордости. В ее глазах мелькнула искорка. Небольшая победа. Одна на тридцать три фамилии. Но в этой комнате, где витали призраки утонувших и отравившихся, где с «камчатки» за всем наблюдали непроницаемые лица начальства, эта маленькая искорка человеческого контакта стоила больше, чем все речи о передовых чаяниях. Я потрогал кнопки «Хопра». Пора было дать ему слово. Может быть, его голос скажет этим детям то, чего не смог сказать я.