Книга Учитель Пения, страница 24 – Василий Щепетнев

Первое дело — положить на книжку три тысячи — заняло ровно десять минут служебного времени. Время есть форма существования материи, вне материи время — не более, чем пустая абстракция. Вклад на сберкнижке — подтверждение тому. Пусть знают, пусть видят бесстрастные глаза в окошке, что Павел Соколов не голодранец какой-нибудь, не проситель, а человек серьезный, с намерениями и тылом, прикрытым маленьким, но прочным финансовым редутом. Три тысячи на книжке деньги невеликие, но не сказать, чтобы совсем уж маленькие. Это дверь, приоткрытая на сантиметр. В щель уже можно просунуть пальцы, а там, глядишь, и плечо. Лишь бы не захлопнули ту дверь.

У нас хоть и социализм, коммунизм на горизонте маячит, но к человеку, бескорыстному лишь частично, у которого за душой кое-что звенит и шелестит, отношение совсем другое, чем к человеку бескорыстному совершенно, до дыр и прорех. Это не прописано ни в одном уставе, но высечено на каменных скрижалях житейской науки. Вот и директор наш, Василий свет Иванович, человек с лицом бухгалтера и душой эстета, считает, что в человеке всё должно быть прекрасно. Начиная с одежды и обуви.А они, эти прекрасные вещи, денег стоят, костюмы и туфли. Мать уже озаботилась, купила у хорошей знакомой отрез, и теперь ищет портного, который не загубит ценную материю — не в философском смысле, а в бытовом. Денег, что я дал отцу как бы на хозяйство, должно хватить с лихвой. Ничего, я не ропщу. Костюм — это не трата, это инвестиция. Слово чужое, колючее, пришло оттуда, из снов, от моего черного человека, того студента из двадцать первого века, что иногда навещает меня по ночам и так мыслит. Тоже мне, открытие Америки. Известно испокон веков, от прадедов-обезьян, что встречают по одёжке. Не только на Руси, везде, где я побывал. С винтовкой, с автоматом, с пистолетом и с добрыми намерениями. В Праге, где пахнет кофе, сдобой и ужасом, в Будапеште с его прокуренными подвалами, в Вене, хранившей призраки вальсов, в Берлине, превращенном в адский котёл, в Варшаве, стиснувшей зубы, не говоря уже о городках поменьше, где смерть тише, но оттого не менее обязательна. Потому и требовали с нас, офицеров, держать фасон, не позорить державу ни в окопе, ни на отдыхе. Держали. Держали фасон. Как могли. Иногда этот фасон был единственным, что отделяло тебя от животного.

В окошечке номер четыре, где выдают посылки и хранят секреты, меня встретили неласково, с холодком официальной подозрительности. Ведь теперь я пришел не отдать, не принести, не обогатить державу, а забрать. Это уже другая операция, совсем другая. Начались отговорки: кладовщика нет, журнал учета на проверке, печать где-то ходит, в общем, товарищ, приходите завтра, а лучше послезавтра.

Я не стал спорить. Я широко улыбнулся той улыбкой, от которой на фронте мамлеи переставали задавать глупые вопросы. И ответил голосом, тихим и ровным, как полотно дороги перед минированием:

— Завтра, к сожалению, никак. Абсолютно. Мне нужно сегодня. Что до кладовщика… С ним мы как-нибудь разберемся. Как его фамилия? И почему, интересно, он отсутствует на рабочем месте в рабочее время? В такой ответственный момент, когда граждане возвращаются к мирной жизни, восстанавливают домашние очаги… Нет ли в этом какой измены? Халатности, по меньшей мере?