Книга Учитель Пения, страница 29 – Василий Щепетнев

Я прошелся по комнате, пытаясь размять ногу. Да, прихрамываю немного. Почти незаметно для постороннего, но сам чувствую эту скованность, эту маленькую измену собственного тела. Нервное, конечно. От напряжения. Но я не безоружен. У меня есть трость. Подарок доктора Моравеца. С чего бы это чешскому врачу делать подарок выздоравливающему советскому лейтенанту, да еще и подарок явно не дешевый, старинный, с историей? Ответ прост, как стихи Михалкова. Я оказал доктору небольшую услугу. Для меня — сущая ерунда, пара звонков, пара разговоров с нужными людьми в форме. А для доктора — вопрос сохранения его маленькой частной лечебницы, его дела, его куска хлеба в новом, социалистическом мире. Я спас не его жизнь, а его мир. И доктор расчувствовался. Вручая мне эту палку, он сказал так, понизив голос: «Эта трость, молодой друг, спасла жизнь моему деду. И тебе пригодится. У меня… есть предчувствие». Доктор Моравец, помимо прочей буржуазной ереси, баловался астрологией и верил в возможность предвидения. Может, он что-то нагадал на звёздных картах. А может, просто был сентиментальным дураком.

Ладно, мистика мистикой, суеверия суевериями, а трость и в самом деле была знатная. Из железного дерева, тяжелая, тёмная, как засохшая кровь. Серебряный набалдашник в виде головы гончей, отполированной до матового блеска тысячами прикосновений. Генеральская трость. А досталась лейтенанту-фронтовику, учителю пения с психосоматической хромотой.

В горнице в это время отец чуть не в пляс пускался. Он ходил кругами вокруг радиоприемника, как шаман вокруг идола, и мурлыкал что-то себе под нос, как кот перед миской со сметаной. Сам же кот, наш матерый, боевой котище Силантий, рыжий и усатый, напротив, сидел на своем излюбленном стуле и наблюдал за этим действом с царственным неодобрением. К радиоприемнику он относился настороженно и с легким презрением с самых котеночьихвремен. Возможно, его раздражали шипение и голоса из ниоткуда. А возможно, он просто ревновал.

— Я его проверю, — заявил отец с показной, театральной озабоченностью, потирая руки. — Аккуратно, винтик за винтиком. Может, придется конденсаторы поменять. Здесь, смотри, конденсаторы электролитные, они капризные, как барышни. Сейчас чаще на бумажных делают, надежнее.

— Ага, — сказал я, неопределенно, чтобы поддержать разговор, но не ввязываться в технические дебри.

— Ну, и контакты, естественно, прозвонить. Спиртиком побаловать, от окиси очистить. Дня два, не меньше, уйдет на все про все. А тебе на завтра задание — антенну установить. Как в старые добрые.

— Как до войны? — спросил я, хотя ответ знал заранее.

— Ага, — кивнул отец, и в этом «ага» прозвучала целая эпоха. Эпоха, когда антенна на крыше была окном в огромный, тревожный и манящий мир.

До войны антенну устанавливал всегда я. Отцу было не с руки, вернее, не с ноги — одноногому на крыше не место. На крыше я прилаживал провод к коньку, второй конец закреплял на голубятне в глубине двора. Получалась длинная антенна. Она ловила не только мощный, как удар кулака, голос Москвы, но и истеричные речи из Берлина, меланхоличные шансоны из Парижа, а порой и американские буги-вуги. Она ловила мир, который еще не разорвался на части. Когда война началась, приемник велели сдать, а антенну отец убрали сам, без напоминаний. Во избежание. Чтобы не подумали чего. Это уже было без меня, я-то в то время защищал саму Москву. В меру своих очень скромных возможностей. Антенну сняли, провод смотали в аккуратный бухт, и мир сузился до размеров сводки Информбюро, извещавшей не о том, что происходит, а о том, как должно происходить.