Книга Учитель Пения, страница 31 – Василий Щепетнев

По Октябрьскому проспекту из одноклассников прогуливаюсь, похоже, я один. Моя тень, длинная и косая,падала на асфальт, который помнил другие шаги. Девушки? О, они были. Они шли парами или под ручку с кавалерами в гимнастерках, уже без погон, но еще не утратившими выправку. Смеялись звонко, слишком звонко, будто пытаясь заглушить что-то внутри. Но одноклассниц среди них я не видел. Заняты чем-то серьезным. Мужья, дрова, дети, учеба на заочном — целый мир взрослых забот, в который у меня не было билета. Только одна надежда, как ослабленная струна, дребезжала где-то за ухом. Приближается мигрень — есть охота, а работать лень. После контузии она, мигрень, взяла привычку наведываться. Но пока скромно: погостит, погостит, да и уйдёт.

«Карлуша» сиял огнями. Не ярко, не нагло, а с достоинством старого педагога. Созвездие Плеяды на ясном небосводе Зуброва. На фронтоне, будто повязка на лбу японского лётчика, красные лампочки изображали число «30». Ну да, скоро тридцатилетие. Дата, которая должна была всех примирить с настоящим и заставить забыть прошлое. Ниже, на фасаде, яркие афиши: «Подвиг разведчика» и «Пирогов». Героизм и гуманизм. Черное и белое. У кассы мирно стояла очередь, человек на тридцать. Люди терпеливо топтались на месте, молчаливые, как стадо у водопоя. Очередь к важнейшему из искусств. Оно, искусство, давало сны на ночь. Чаще черно-белые, но порой и цветные, с хорошей музыкой и правильным финалом.

Но я шёл не за снами. Я шёл к директору. Так и сказал бабушке на вахте, женщине в стеганой безрукавке, с лицом, как смятый конверт, из которого давно вынули письмо.

— Директор в Чернозёмске, — выпалила она, и в голосе ее зазвенела гордость за причастность к высокому. — Там слёт работников культуры проходит. А вам по какой надобности?

— Насчет работы интересуюсь.

— Работы? — Ее глаза, маленькие и пытливые, просверлили меня насквозь, оценили поношенный пиджак, не самую свежую рубаху. Птица полета невысокого. Решив, что церемонии излишни, она продолжила просто

— А ты по какой части работник?

— Баянист.

— Ба-я-нист? — Она протянула слово, будто пробуя его на вкус. — Ну, баянист нам нужен. Как пропал Николка, так мы без баяниста живем. А без баяниста культурная работа… — она махнула рукой, показав, что работа эта ни туда и ни сюда, болтается где-то посередине, унылая и сирая.

— Николка?

— Ну да, Николка Тимофеев. Из ленинградцев, эвакуированный.Больших способностей! — В ее глазах на миг мелькнуло что-то похожее на теплоту. — Душевно играл. И вальсы, и танго… даже фокстроты, бывало. Люди под его музыку и плакали, и веселились. Как душа просит.

— И как же он пропал?

Покачала головой. Универсальный жест для всего, что не укладывается в прокрустово ложе распорядка и здравого смысла.

— Кто его знает? Был человек — и нет его. Милиция сказала, что ничего за ним такого не числится. А люди пропадают всяко. В Ленинград, может, вернулся. Потянуло на родину. А что с учета не снялся, да вещички оставил… — Она махнула рукой, отмахиваясь от неудобных вопросов, как от назойливой мухи. — С культурными людьми такое сплошь и рядом. Не от мира сего. Да и какие там вещички у ленинградца, эвакуированного… Слезы, а не имущество. Может, и в самом деле уехал? Сегодня есть, завтра нет. Ветер поднялся — и сдуло.