Книга Учитель Пения, страница 33 – Василий Щепетнев

Удачно, что небо ясное. Луна карабкалась потихоньку ввысь, стараясь подменить все фонари разом. Ее свет, белесый, безжалостный, выхватывал из тьмы не суть вещей, а лишь их уродливые контуры: покосившийся забор, разбитую бутылку, лужу. Хорошо еще, что накануне, до того каксолнце скрылось за крышами, я уже проделал этот путь. Память, тренированная войной, где запомнить расположение воронки — вопрос жизни и смерти, аккуратно зафиксировала все ловушки: глубокую яму у водостока, канавку, скрытую тенью от сарая, жирную масляную лужу у ворот гаража. Я двигался по шахматной доске спокойно, почти не глядя под ноги. Особые навыки, да.

Шёл не спеша. Даже очень не спеша, растягивая момент, давая накопиться тишине и подозрениям. И всё равно пришёл раньше оговоренного срока на полчаса. Однако из заветного окошка лился жёлтый, негасимый свет. Скудный, приглушенный. Вчера я заметил — штора на окне плотная. Обыкновенное дело. Чтобы не подглядывали. Чтобы сохранить маленький островок приватности в океане общей, коммунальной жизни. И на случай светомаскировки пригодится — привычка, въевшаяся в плоть городов глубже, чем краска в стены. Войны нет, но шторы менять на что-то радостное, легкомысленное не спешили. Да и где их взять, новые шторы? Война забрала не только людей. Она забрала яркие цвета, оставив после себя палитру из черного, серого, грязно-коричневого и выцветшего защитного.

У калитки, покрашенной в тот самый выцветший защитный цвет, стоял мотоцикл. Я узнал его с первого взгляда. «Цюндапп». Немецкая машина, крепкая, угловатая, с коляской, на которую некогда монтировали пулемёт.

Значит, он уже здесь. Неужели мой героический визави хочет перехватить аккордеон? Вчера я задатка не оставил, незачем. Хозяйка, Валентина, женщина с усталыми глазами и быстрыми руками, намекала, дескать, есть и другие покупатели, торопитесь, батенька. Ладно. Если упущу — значит, не судьба. В моей жизни были провалы и покрупнее. Не самая страшная потеря — не стать владельцем аккордеона. У меня уже есть один. Наш. Советский.

Я отворил калитку. Она и не скрипнула. Вчера отметил: смазаны петли.

Прошел по двору. Постучался в дверь, обитую дерматином.

Дверь открыл он. Герой. Виталий Петрович. Он заполнил собой весь проем, не потому что был огромен, а потому что нес в себе ту плотную, сконцентрированную энергию, которая свойственна людям, привыкшим командовать и занимать пространство. На нем была простая гимнастерка без знаков различия, но сидела она на нем, как влитая. Индивидуальный пошив, хорошая материя.

— А, соперник! — сказал он, и в его голосепрозвучала не злоба, а оживление, как у голодного перед застольем. — Ну, заходи! Мне Валентина говорит, что есть у нее другой покупатель, а кто, не говорит. Загадка. Давай знакомиться, что ли.

Он протянул руку. Ладонь жесткая, как напильник. Пожатие короткое, крепкое, но быстрое — не проверка на прочность, а просто контакт: мы оба здесь, оба из стали и плоти, давай без сантиментов. Мериться силами явно не собирался, но сила в нем чувствовалась — не грубая, кулачная, а упругая, пружинистая, сконцентрированная. Он был ранен в ноги. Вот и взяли руки на себя всю нагрузку, налились силой и решимостью.

— Вас я знаю, Виталий Петрович, — сказал я, переступая порог. — Как не знать.