Книга Учитель Пения, страница 36 – Василий Щепетнев

— Инструмент-то хороший, — сказал после короткой, выверенной паузы Герой. Его голос был глуховатым, будто он говорил из-под толщи воды. — Ты, Павел, сыграй что-нибудь. Для примера. А то мы тут как барышники на толчке.

Упрашивать меня не пришлось. В этом был мой козырь — желание. Нельзя слишком сильно хотеть. Но и нельзя показывать, что не хочешь вовсе. Я встал, подошел к столу, снял аккордеон с бархатного ложа. Ремни легли на плечи с привычной, почти родной тяжестью. Пахло лаком и чуть-чуть — юфтью. Инструмент чужой жизни.

Я сыграл. Не залихватскую плясовую, не сентиментальный романс. Я сыграл песенку из «Небесного Тихохода». О том, что первым делом самолёты. Звук был чистым, глубоким, басы — бархатными, дисканты — серебряными. Он заполнил комнату, вытеснив на время запах тревоги. Жалко будет, если уйдёт. Жалко будет, если останется.

— Да… — протянул Герой, когда я, аккуратно, как живого, вернул аккордеон на стол. — Тут и думать нечего. Я только «Барыню» могу, да и то спотыкаясь, — он посмотрел на инструмент, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения, смешанного с досадой. — Мне он в забаву, а у тебя делом займётся. Потому я свою кандидатуру снимаю.

Купля-продажа состоялась быстро, без лишних слов. Валентина приняла деньги. Крупные, черные червонцы. Они шуршали у нее в руках, звук был сухой, деловитый, лишенный романтики. Не старые письма. Она пересчитала деньги методично, не слюнявя пальцы, отделяя одну купюру от другой краем ногтя.

— Сходится, — сказала она.

— Тогда прошу расписочку, — сказал я.

Она замерла с пачкой денег в руке.

— Какую расписочку?

— Вот эту. — Я достализ внутреннего кармана отцовского пиджака, который сидел на мне мешковато, сложенный вчетверо лист. Я развернул его с театральной медлительностью. Бумага хрустела, как осенняя листва. Вчерашняя ночь, пишущая машинка «Ремингтон» — та самая, что отец чинил за бутыль спирта-сырца нашему зубровскому писателю, любившему порассуждать о судьбах родины меж тремя стаканами. Я отпечатал на ней эту бумагу. Доказательство бытия.

Я прочитал вслух, отчеканивая каждое слово: «Сим подтверждаю, что, находясь в трезвом сознании и ясной памяти, получила от Павла Соболева всю сумму полностью в уплату за проданный ему аккордеон немецкой фирмы „Hohner“, претензий не имею».

— И мне это подписать? — в ее голосе впервые появилась живая нота — легкое недоумение.

— Подпись и дата. Число, месяц, год.

— Но зачем?

Я вздохнул, как усталый астроном, объясняющий систему Коперника деревенской старухе.

— Не семечек стакан покупаю. Мир, Валентина, жесток. И музыкальный — не исключение. Обязательно найдутся добрые люди, которые сообщат Куда Надо, мол, странно, где взял лейтенант такую Вещь. Вызовут меня. Спросят вежливо, но твёрдо о происхождении аккордеона. А я отвечу: не украл, не из Германии в вещмешке вывез, а купил у гражданки Полищук. А чем, спросят, докажешь? Вас-то не будет. Вы, как я понял, в Киев собираетесь. А я… — я постучал пальцем по бумаге, — я расписочку предъявлю. Какая ни есть, а бумажка. Купля-продажа личных музыкальных инструментов — дело дозволенное.

— Экий ты предусмотрительный, Павел, — хлопнул меня по плечу Герой. Его хлопок был тяжелым, одобрительным и чуточку унизительным, как похлопывание по щеке талантливого юнца.