Книга Учитель Пения, страница 39 – Василий Щепетнев

— Да ты ценитель, лейтенант! — с новой нотой уважения в голосе сказал Герой, наблюдавший за мной, как хирург за операцией.

Я осторожно поставил пустую рюмку на стол.

— Адъютантом побывал, — сказал я, глядя на остатки коньяка, играющие в графине. — При полковнике Бронском. В Праге. Целых два месяца. Полковник был… большой ценитель. Не только коньяка, но и жизни вообще. И меня, грешного, кое-чему научил. Не чванливым был, хоть и с биографией. Знаете, из таких, что прошли и через Колыму, и через Берлин.

— Почему «был»? — тонкий, как лезвие бритвы, вопрос Валентины врезался в паузу.

Я вздохнул, и этот вздох вышел из меня сам, без моего ведома, неся в себе пепел и щепки.

— А нас потом взорвали. Аккурат в новогоднюю ночь. С сорокшестого на сорок седьмой. Весь ресторан — пафф! — я щелкнул пальцами, — и на воздух. Со всем шиком, оркестром и шампанским. То ли немецкие агенты постарались, то ли свои, которые биографию полковнику припомнить решили, то ли просто совпадение, которое пахнет порохом. Я-то сидел в уголке, рядом с колонной, сидел и не отсвечивал. Меня откопали живым. Ну, почти живым. А полковника, и других… — я выразительно махнул рукой, жест, от которого в комнате повеяло гарью. Потом, спохватившись, как человек, сказавший лишнее, добавил, понизив голос: — Только это, сами понимаете… секрет. Не болтайте. Я и так лишнего сказал.

— Не будем, — усмехнулся Герой. Его усмешка была быстрой, как удар ножом в бок. — У нас свои секреты есть.

— Но вам повезло? — спросила Валентина. В ее голосе прозвучала участливость, но глаза оставались сухими и наблюдательными, как у врача, выслушивающего легкие через стетоскоп.

— В общем, конечно, повезло, — кивнул я. — Тяжелая контузия, полгода в госпиталях, звон в ушах, который до сих пор иногда слышу, если слишком тихо. Но оклемался. Правда, к дальнейшей службе признали негодным. Чай, не война теперь, в теплых местах всякому послужить хочется. Особенно в Праге. А я вот… — я развел руками, демонстрируя себя, эту комнату, всю эту ситуацию, — я вот весь здесь. Прошу любить и жаловать. — Вспомнилась присказка Василия Ивановича, который тоже любит коньяк и не любит вспоминать.

— Тогда еще по одной, — мягко, но настойчиво распорядилась хозяйка. — Только мне чуть-чуть. Для компании.

Я исполнил. Себе опять налил граммов пятьдесят, чего уж там. Хозяйке — отмерял аккуратно, граммов двадцать пять, не больше. Рука не дрогнула.

Герой чуть нахмурился, следивший за этой процедурой молча.

— За нашу победу! — вернул я тост.

Но Валентина только улыбнулась своей странной, неженской улыбкой, и опять — раз, два — выпила махом. Без дыхания, без пауз. Как будто гасила внутри пожар, о котором никто не знал.

А я опять — маленькими глотками. Как учили. Но на этот раз вкус казался иным. Горьковатым. Возможно, от воспоминаний. Возможно, от осознания, что я болтаю лишнее перед чужими людьми. Градус откровенности всегда повышался следом за градусом алкоголя в крови.

Язык начал заплетаться. Самую малость. Сто граммов коньяка — доза, в общем-то, невеликая.Но натощак. Без закуски. Хотя я перед выходом из дома съел столовую ложку топленого масла. Но с тех пор прошло уже три часа. Но я привычный. Но коньяк был непростой, старый, коварный. Но Валентина пьёт, значит, и мне не страшно… Но я что-то долго размышляю. Слишком долго. Мысли плывут, как масляные пятна по воде, то сливаясь, то расползаясь.