Книга Учитель Пения, страница 40 – Василий Щепетнев

— Благодарствуем, хозяюшка, но — пора, — сказал я, заставляя слова звучать четче. — А то мы веселимся, а Виталик, — я кивнул в сторону молчавшего все это время Виталия, — насухую сидит. Нехорошо получается. Не по-нашему.

Виталий лишь молча улыбнулся, и в его улыбке было столько терпения и понимания, что стало не по себе. Он не нуждался в выпивке. Он наблюдал. Как и я, впрочем. Только он, похоже, видел больше. Или думал, что видит.

Я поднялся со стула решительно, как поднимаются на очередную атаку, когда ноги уже ватные, но приказ есть приказ. В левую руку взял трость — не столько для опоры, сколько из привычки держать в руке что-то твердое, неодушевленное и надежное. В правую — ручку футляра. Черная кожа была холодной и безжизненной.

— Нет уж, пехота, инструмент понесу я, — сказал Герой, и его рука легла на футляр сверху, тяжело и неоспоримо, как печать. Его пальцы сомкнулись рядом с моими. Они были крупнее, сильнее, с белыми шрамами на костяшках.

— Не вижу препятствий, — сказал я и неожиданно для всех хихикнул. Для себя тоже. Звук вышел нервным, дурацким, словно из кинокомедии, где герой уже знает, что за дверью его ждет жена со скалкой. Но жены за этой дверью не было. Пока.

Мы двинулись к выходу — капитан впереди, уверенными шагами хозяина положения, я позади, ковыляя с тростью и волоча за собой тень, которая на мгновение зацепилась за ножку стола. В сенях пахло сыростью и преющими яблоками. На ходу, не глядя, я достал из кармана пиджака крохотный пакетик пергаментной бумаги, один из тех, что остались со времен службы, когда бдительность была не добродетелью, а необходимостью. Раскрыл его зубами, вытряхнул на язык маленькую, горьковатую таблетку. Немецкая химия. Добытая нелегко и хранимая на черный день, который всегда наступает неожиданно и пахнет не серой, а дорогим коньяком. Проглотил сухим глотком. Бумажку смял и бросил в темный угол, где она и пропала, как все ненужные свидетели.

Немецкая наукапротив хитрого коньяка. Дуэль алхимиков в моей крови. Победитель определится минут через пятнадцать, но я уже чувствовал, как туман в голове начинает медленно, с неохотой, отступать к краям сознания, оставляя после себя не ясность, а другое состояние — холодную, металлическую сосредоточенность. Опьянение не исчезало, оно меняло форму. Тёплая, обволакивающая волна уходила, ее место занимала холодная трезвость. Психосоматика, конечно. Но на фронте я научился доверять психосоматике больше, чем докладам связных.

— Садись в коляску, лейтенант. Сейчас полетим, — голос Героя прозвучал снаружи, из темноты.

Я вышел. У калитки «Цюндапп». Не просто мотоцикл — памятник немецкому инженерному гению, стальной зверь с плавными линиями и темно-зеленой краской, на которой лунный свет ложился жидким серебром. Он содержался не просто в исправности — он лоснился, как скаковая лошадь перед забегом. Такую технику не покупали — ее получали. За особые заслуги.

Я устроился в глубокой люльке, похожей на кожаное кресло. Виталий поставил футляр с аккордеоном мне на колени. Тяжесть обрушилась на бедра, пригвоздив к месту.

— Держи крепче, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не удаль, а что-то вроде предупреждения.

Я вцепился в ручку футляра одной рукой. Другой — ухватился за холодный поручень люльки. Трость пристроил сбоку, между ногой и бортом. Не выпадет. Не должна.