Книга Учитель Пения, страница 37 – Василий Щепетнев

— Без предусмотрительности, — с достоинством ответил я, отставляя в сторону его руку движением плеча, — мне бы до нынешних дней не дожить. Это не добродетель. Это условие выживания.

Виталий и Валентина снова переглянулись. И в этой молниеносной, почти незаметной переглядке мне привиделась не просто усмешка. Это было нечто большее. Условное обозначение. Знак, которым опытные игроки отмечают новичка, осторожного и мнительного, боящегося теней на стене. Щука и окунь, слушающие премудрого пескаря, рассуждающего о подводных течениях. Они знали течения. Они, возможно, и были этими течениями.

Потом Валентина взяла листок из моих рук. Еепальцы были холодными.

— Перо у меня в будуаре, — сказала она без тени иронии и вышла.

Будуар? — промелькнуло у меня в голове. В этой квартире, где запах капусты борется с запахом керосина, и где на стене висит календарь с видами ДнепроГЭСа за сороковой год?

Я стоял и смотрел на черный лак «Hohner», отражавший тусклый свет лампочки. В воздухе уже витал другой запах — не сирени и не лука. Запах истории, которую мне не рассказали. Запах будуара в двух шагах от кухни. Запах игры, правил которой я не знал, но в которую уже сделал очередную ставку.

Она вернулась быстрее, чем я ожидал. Стук ее каблуков по деревянному полу был отрывистым и деловым. В руке она помахивала листком, словно веером, чтобы ускорить высыхание чернил. Ее губы были сжаты в тонкую, ничего не выражающую ниточку. Она положила бумагу передо мной на стол, аккурат рядом с футляром аккордеона.

— Всё верно? — спросила она, и в ее голосе не было ни вызова, ни подобострастия. Простой вопрос.

Я взял листок. Подпись размашистая, с завитками, выписанными с неожиданной для такой сдержанной женщины аффектацией — «В. Полищук». Чернила, иссиня-черные, еще пахли химией. Бумага в месте подписи слегка коробилась от влаги. Я просмотрел текст еще раз — дата, подпись. Все на месте. Щит от претензий. Хлипкий, бумажный, но щит.

— Всё верно, — подтвердил я голосом клерка, принимающего отчет, тоже помахал бумагой, потом сложил, и, с аккуратностью дивизионного писаря, вернул листок во внутренний карман отцовского пиджака. Там, рядом с потрепанным удостоверением и двадцатью рублями, он занял свое место — материальное доказательство существования сделки в мире, где все могло оказаться миражом.

Виталий и Валентина опять переглянулись. Это уже вошло в привычку. Их взгляды встречались, скользили друг по другу, обменивались какими-то невидимыми мне шифрами.

— Что ж, спасибо этому дому, пойду к другому, — сказал я, стараясь, чтобы в голосе звучала легкая, ни к чему не обязывающая весёлость. Я закрыл футляр, щелкнул замочками — два сухих, окончательных щелчка. Взялся за ручку. Тяжелёхонек. Не просто инструмент — груз. Груз чужой истории, груз собственного желания, груз сомнений. Но к этому я был готов. Пехота приучила нести на себе всё, что необходимо для выживания. А иногда и то, что этому мешает.

— Ты что, понесешь на себе? — удивился Герой. В его удивлении была искренность, смешанная с легким презрением к такому плебейскому способу транспортировки. Человек, летающий на «Цюндаппе», явно мыслил другими категориями.

— Больше не на ком, — пожал я плечами.

— Тяжело же!

— Пехоте не привыкать, — повторил я. Это был не просто ответ. Это была идентификация. Намек на то, из какого теста я сделан. Грязь, кровь, километры, протоптанные сапогами. Хотя у летунов свои трудности, но из окопов их не видно.