Книга Учитель Пения, страница 43 – Василий Щепетнев

Он сделал паузу, давая цифрам повиснуть в морозном воздухе. Они звенели, как ордена на парадном мундире.

— В последнем бою, над Берлином, меня тоже достали. «Фоккер», из облаков. Двигатель задымил, бронеспинка треснула, ноги… — он посмотрел вниз, на свои мощные, вроде бы здоровые ноги, обтянутые кожаными рейтузами. — Сломаны обе. В трех местах каждая. Срослись, конечно. Но так себе… Не очень, чтобы хорошо. Чтобы танцевать, например. Или долго стоять у станка. Инвалидность знаешь какую положили? Сто два рубля в месяц. И ни в чем себе не отказывай! — он горько усмехнулся. — Еще за награды добавляют. За ту самую Звезду. Но всё равно — нищета получается. А я на нищету не согласен, лейтенант.

Он шагнул ближе. От него пахло кожей, бензином и тем странным запахом, который бывает у очень опасных людей. Металлическим? Медным?

— И, знаешь, письмомне пришло. От самого Покрышкина. Предлагает подписать коллективное обращение. К правительству.

Я молчал. Мой внутренний советник покинул заднее сидение и встал рядом со мной. Всё сходилось. И дорогой коньяк в скромной квартире. И идеальный «Цюндапп». И эта прогулка на терновую старицу.

— Чтобы пенсию повысили? — спросил я с наивностью деревенского паренька, приехавшего покорять столицу.

— Ага. Конечно, — ядовито протянул капитан. — Чтобы отказаться. От выплат за награды. Мол, советскому человеку, да еще Герою, деньги за ордена получать стыдно. Должен одной гордостью за державу быть сытым. Идея, понимаешь. Покрышкин-то на службе, полковник, глядишь, в генералы выйдет. Потому он и под козырек взял, когда приказали подумать о моральном облике нации. А мне что делать? Я ведь тоже к станку не встану. И ничему, кроме как сбивать самолеты, не обучен.

Он произнес это ровно, без пафоса, как констатацию факта.

Слова упали на землю между нами, как свинцовые грузила.

— Предложили в инвалидную артель идти, в кооператив «Путь к свету». Поднатаскают на холодного сапожника, и латай, герой, подметки горожанам и селянам. Я чуток подумал. Очень чуток. И решился.

— На что решился, капитан? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло. Я уже знал ответ. Но нужно было услышать его вслух. Нужно было, чтобы он произнес приговор самому себе. И мне.

— Если я мог, более того, был обязан убивать людей на благо страны — почему бы не убивать на свое благо, если страна меня на сто два рубля в месяц перевела? Логика простая.

Тишина после его слов была оглушительной. Даже сверчки замолчали. Потом я кашлянул. Не для проформы. Просто пересохло в горле.

— Виталий, ты что? — прошептал я. — Ты не людей убивал. Ты врагов убивал! И даже не врагов — ты самолеты сбивал!

Он ответил с грустной, почти отеческой укоризной.

— Если летчик выбрасывался с парашютом, я был обязан его расстрелять в воздухе. Так что не только самолеты, лейтенант. Не только железо. И ладно бы только немцев расстреливать. Если сбивали над вражеской территорией, то и своих тоже. Приказ. А не выполню, остальные отразят в рапорте. Война — она такая. Сначала с одними дружишь, потом их убиваешь, теперь вот опять вроде как друзья, а завтра, глядишь, опять враги. Все относительно.

— И ты… — я сглотнул.— Ты стал убивать наших? Зубровских? За кошелек?

— Не по злобе убивать, а добычи ради, — поправил он мягко, как наставник. — Мне, лейтенант, сто рублей — как плевок в лицо. А я к такому отношению не привычен. Мне девки письма писали мешками. Меня на руках носили. А теперь — «холодный сапожник». Нет уж. Опять же, убивать не обязательно. Можно магазин подломить ночью. Можно сберкассу в каком-нибудь поселке очистить, пока милиция на другом конце района. Но навыков, понимаешь, нет. Обучимся. Не боги горшки обжигают. А пока да, приходится. Если оно того стоит. Если цель оправдывает… ну, ты понял.