Книга Учитель Пения, страница 4 – Василий Щепетнев

Она поправила воротничок блузки, простой, из дешевого сатина. Движение было нервным, выдавшим ее возраст куда больше, чем лицо.

— После седьмого я поступила в педучилище. Наше, Зубровское. Там давали стипендию, и вообще… — она замолчала, не желая, видимо, пускаться в объяснения. «И вообще» могло означать что угодно: дома есть нечего, отца нет, мать болеет. Стандартный набор для города, который война обобрала до нитки, но который держится на упрямстве женщин и стариков.

— А теперь работаете в РОНО, — констатировал я, возвращая взгляд к ней. Это была не похвала, не вопрос. Констатация факта, как констатируют: «светит солнце», «завезли папиросы».

— Да. Здесь многие уволились… — она сделала паузу, подбирая слова, которые бы не выдали ее с головой. — Уехали, нашли другую работу.

— И вы, как комсомолка, подставили плечо. Понимаю.

Я в самом деле понимал. Понимал куда больше, чем она могла предположить. В воздухе, еще не отравленном официальными постановлениями, уже витал запах грозы. Не той, что освежает, а той, что выжигает. Борьба с космополитами, безродными и прочими «измами» еще не набрала мощи, она даже не была объявлена во всеуслышание. Но в коридорах подобных контор, в интонациях проверяющих, в осторожной оглядке прежде болтливых сослуживцев зоркий глаз — а у меня глаз был наметан на опасность — уже видел первые снежинки. Пока редкие, не долетающие до земли, тающие в полете. Но метеорологическая картина складывалась недобрая. Через год ужо запуржит, да так, что белого света не видно будет. И девушка за столом, рыжая Лисичка, инстинктивно чувствовала это. Ее место в РОНО было не карьерой. Это была траншея, окоп, гдеотсиживались, пока над головой свищет нечто непонятное, но смертельно опасное.

— Возвращаясь к делу, — сказала Клава, и голос ее вновь обрел официальную, сухую твердость. Она отодвинула в сторону призраков будущего и взялась за анализ настоящего. — Во Второй школе классы А и Б, таким образом, с первого по четвертый — всего восемь классов. Улавливаете?

— Вы продолжайте, продолжайте, — кивнул я, делая вид, что весь внимание. — Я, если чего-то не пойму, переспрошу. В армии учили: уточнение предотвращает потерю техники. И людей.

Она проигнорировала военную аналогию.

— Уроки пения в каждом классе по программе — раз в неделю. Получается, ваша недельная нагрузка составит восемь часов.

— Пока всё ясно. Восемь залпов, восемь целей. Расписание — это как план огня.

— А ставка учителя-предметника, — она выдержала мелодраматическую паузу, словно объявляла приговор, — восемнадцать часов. Положим, будут доплаты за внеурочную работу: хор, праздники. Но всё равно в итоге зарплата… — она замялась, вновь покраснев, теперь уже как все, легким румянцем. Обсуждать деньги с незнакомым мужчиной, да еще бывшим офицером, было для нее щекотливо.

— Будет маленькой, верно? — помог я ей, и в моем тоне не было ни досады, ни обиды. Была все та же усталая констатация. — Очень маленькой для взрослого мужчины, у которого, как все думают, должны быть амбиции, семья, запросы?

— Да, верно, — выдохнула она, будто сбросив камень. Ей явно не хотелось выглядеть скрягой, отмеряющей гроши герою.

— Ничего, — махнул я рукой, и пепел с папиросы осыпался на пол, присоединившись к вечному слою пыли. — Вы посмотрите в направление повнимательнее. Меня предлагают устроить учителем-стажером. По особой программе для фронтовиков. И до полной ставки мне будет доплачивать область. Из специального фонда. Конечно, и это невеликие деньги, но… я что-нибудь придумаю. На войне как-то придумывали.