Книга Учитель Пения, страница 5 – Василий Щепетнев

— Учителем-стажером? — удивилась она, и в ее удивлении была тень досады: она упустила эту деталь. Ее взгляд снова метнулся к бумаге, и она быстро пробежала ее глазами. Да, там, внизу, мелким канцелярским почерком была сделана приписка. Скрепленная печатью ОблОНО.

— Да, — подтвердил я. — Программа для фронтовиков. Я поступлю в наше же педучилище, на вечерний. Зато школа может использовать меня на подменах.Если кто-то вдруг заболеет, или еще что. В пределах общей месячной нагрузки. Я буду… резервом. Мобильным резервом.

— И вы сможете преподавать? — спросила она уже без ехидцы, с искренним, профессиональным любопытством. — Не пение, а… нормальные предметы?

— Если руководство сочтет, что нет — меня отстранят, только и всего. Обратно в резерв. Никакого трибунала. Честно говоря, рай.

— Вот прямо всё-всё-всё сможете? — сказала она вдруг совсем по-девчоночьи, с легким вызовом, и в ее зеленых глазах заплясали чертики. На миг Клавдия Сергеевна исчезла, и передо мной снова была та самая рыжая Лисичка из пятого «Б», которая на спор могла залезть на самое высокое дерево в школьном саду.

Я усмехнулся. Первый раз за весь этот разговор.

— Ну нет, всё-всё-всё не смогу. С точными науками у меня дружба слабая. Химические формулы для меня — как китайская грамота. Физику я уважаю, но она меня не очень. Зато литературу, географию, историю, пожалуй, потяну. Особенно историю. С ней у нас… личные счеты.

Она опять посмотрела на меня. Долгим, оценивающим взглядом, от моих начищенных хромовых сапог до все ещё короткой, «казенной» стрижки. Взвешивала. Прикидывала. И в ее взгляде я снова прочитал сдвиг. Не безнадежен, однако, Не пьяница, не инвалид, с головой, кажется, в порядке. Да еще и брат… Петр Мефодьевич. Глядишь, этот странный лейтенант втянется, войдет во вкус. Станет завучем, а там, глядишь, и директором. А затем брат переведет его в Чернозёмск, в институт свой возьмет, или в ГорОНО… Мечты замелькали в ее глазах, быстрые и прагматичные. Оно было бы хорошо — иметь связи в Чернозёмске, особенно на хорошей должности… Может, и ей перебраться туда, из этого захолустья… Вместе со мной.

Потом она скомандовала мечтам «стоп», резко тряхнув головой, и вернулась к образу законченной, слегка занудной бюрократки, от которой пахло дешевыми чернилами и властью третьего эшелона:

— Хорошо. Я поговорю с Василием Ивановичем, директором Второй Школы. Он человек строгий, но справедливый. И, думаю, вопрос с вашим трудоустройством будет решен положительно. Зайдите… зайдите завтра, часам к трём. Приказ мы подготовим.

— Непременно зайду, Клава… Клавдия Сергеевна, — сказал я и, вставая, слегка поклонился. Не по-советски, а как-то иначе. Пражская привычка, как-никак. Я в Праге прослужилгод с небольшим. Набрался там политеса, который здесь смотрелся чудачеством, как мужик в цилиндре на колхозном собрании.

Поклонился, развернулся и покинул кабинет начальника организационно-методического кабинета Отдела Народного Образования города Зуброва Чернозёмской области. Дверь закрылась за мной с мягким щелчком, будто захлопнулась крышка бюрократического шкатулки, в которую меня только что уложили заживо, но с правом переписки.

Спустился на первый этаж по мраморной лестнице, испещренной выбоинами времени и каблуками тысяч просителей. Мрамор был грязно-желтый, цвета старых зубов. Вышел в высокую, дубовую дверь старорежимной работы, украшенную потускневшей бронзой. Дверь скрипела, как кости старика. И я вышел на улицу Советскую.