Книга Учитель Пения, страница 72 – Василий Щепетнев

Я вытянулся, принял подобающее выражение лица — слегка озадаченное, но проникновенно послушное.

— Так точно, товарищ директор. Всё ясно. Разрешите выполнять?

Василий Иванович изучал меня ещё секунду, словно проверяя, не затаилась ли в уголках губ ересь. Затем кивнул, и в его осанке появилось что-то от уставшего командира, который только что предотвратил глупость подчинённого.

— Выполняйте. Держите меня в курсе о ходе репетиций. Свободны.

Я повернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. В тихом коридоре я остановился, прислонившись спиной к прохладной стене. Из кабинета донёсся звук передвигаемой папки, затем — позвякивание ложки в кружке. Жизнь продолжалась.

Я посмотрел на листок в руках. Семь песен. Семь безопасных, правильных, убийственно скучных вариантов. Победить в районе? Да, возможно. Победитель, думаю, определен заранее. Как на выборах. Вторая школа — всегда первая. Стать одним из многих в Чернозёмске? Неизбежно. И это было… прекрасно. Это был план. План по выживанию.

Павел Первый внутри меня, казалось, усмехнулся. Сухая, беззвучная усмешка. Он, наверное, ожидал чего-то подобного. А может, и надеялся. Потому что любое выделение из общего строя, любое «не так, как у всех» — было опасно. А моя задача, насколько я её понимал, заключалась не в том, чтобы поймать шпиона. А в том, чтобы самому не стать мишенью. И урок, который я только что получил от Василия Ивановича, был куда ценнее любых методичек по хоровому пению. Он был о границах. О том, где заканчивается инициатива и начинается самоубийство.

Я толкнул дверь в учительскую. Богини-педагогини перешёптывались о чём-то своём. Я прошёл к своему уголку стола (целиком столмне не полагался, а уголок уступили), сунул листок с репертуаром в папку. Теперь у меня была работа. Рутинная, предсказуемая, абсолютно бессмысленная и потому — бесценная. В мире, где исчезали трупы и молчали о бойнях, такая работа была лучшей маскировкой. Я был учителем пения, готовящим детей к смотру. И больше никем. И пока все будут смотреть на поющих детей, никто не станет смотреть туда, куда не следует.

Путь от школы до дома — не расстояние, а временной промежуток, идеально отмеренный для тактических размышлений. Особенно когда за спиной — кабинет директора с его стальным «не высовывайся», а впереди — тихая комнатка, целиком моя.

Я шёл под скучным мелким дождиком, пока сентябрьским, но скоро уже октябрьским, шел и и обдумывал. Тактику игры на минном поле.

Мой мысленный полигон сегодня назывался «Случай Зощенко».

Михаил Михайлович. Фигура поучительная. Он долгое время — годы, десятилетия — считался писателем доброкачественным. Не гением, конечно, но своим, советским, понятным. В тридцать девятом, когда другие летели в тартарары, он получил Орден Трудового Красного Знамени. В сорок шестом — медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». А через три месяца, в августе, его взяли за ушко и выставили на солнышко всесоюзного посрамления. Вычеркнули из писателей. Оказалось, что он только притворялся хорошим, а на деле — «грязной воды пошляк, подонок, проповедник гнилой безыдейности». И, что особенно цинично, «во время войны ничем не помог советскому народу в борьбе против немецко-фашистских захватчиков».

Поводом же послужил рассказик. Не роман, не памфлет, не тайный дневник. Рассказик для первоклашек «Приключения обезьянки», напечатанный в журнале «Мурзилка». Я его читал в будущем, в двадцать первом веке. Обыкновенный рассказ. В меру забавный, в меру поучительный, про обезьянку, которая сбежала из зоопарка и бедокурила по мелочи, но потом попала к пионеру на воспитание. Никакой крамолы. Но его — ррраз! — и сделали символом всего гнилого, мещанского, аполитичного.