Книга Учитель Пения, страница 69 – Василий Щепетнев

В этих размышлениях, по кругу, как белка в колесе, я и провёл свой урок. Музыка лилась мимо, как река мимо камня.

Пора идти к Василию Ивановичу, директору. У него, как я понимаю, свои «окна» — в чужой жизни. Он любит беседовать. Выяснять. Устанавливать контакт. Другой бы на его месте просто вызвал и отдал распоряжение. Но Василий Иванович — человек старой закваски Он считает, что нужно подойти, посмотреть в глаза. Потрепать по плечу. Возможно, от него тоже что-то зависит. Возможно, ничего не зависит. Но игнорировать вызов нельзя. В этой системе, как и в прежней, армейской, четкое исполнениеприказов само собой разумеется. Игнорирование вызова равносильно дезертирству. А за дезертирство, даже мыслимое, полагается своя мера пресечения. Беседа. Профилактическая беседа. Самая страшная из всех возможных.

Я отнес баян в комнату кадровика. У кадровика и решетки на окнах, и дверь прочная, с двумя серьезными замками, и сейф. Баян я в сейф не кладу, конечно, но и без этого инструмент в безопасности.

Иду по коридору. Всё ещё пахнущему масляной краской летнего ремонта. Навстречу несётся стайка третьеклассников, обтекает меня, как река камень, и несётся дальше. Их крики затихают вдали. Тишина после них кажется особенно значимой. День аванса продолжается. Только для меня без аванса. Зато позвал директор. Если где-то убыло, то где-то и прибыло. Всё в мире уравновешивается. Главное — держать равновесие.

С предчувствиями, тяжёлыми, как сапоги, полные воды, я подошел к директорскому кабинету. Дверь — тёмное, массивное дерево. Лак слегка потрескался, как и всё здесь. Я остановился перед ней, откашлялся. Не для того, чтобы предупредить о своём приходе. А чтобы спрятать в памяти мысли о трупах и шпионах. Чтобы на лицо наползло правильное, почтительное выражение. Лицо учителя пения, немного рассеянного, но старающегося. Лицо Павла Второго.

Поднял руку. Постучал. Из-за двери послышался голос, в котором угадывались остатки прежней удали, голос буденновца, мечтающего отдать испанским крестьянам Гренаду.

— Войдите!

Я вошёл, чтобы услышать, вероятно, что-то об отчётности, об участии в праздничном концерте к 7 ноября. О чём угодно, кроме того, о чём я думал до этого. В этом и заключалась вся игра. Если это, конечно, была игра.

Директорский кабинет пропах властью, никаким проветриванием этот запах не вывести. Властью не громовой, что с трибун, а кабинетной: дорогими папиросами «Казбек», пылью на корешках томов Ленина, стоящих за стеклом книжного шкафа, и слабым, но въедливым ароматом мебельного лака, который уже не справлялся с запахом стареющего дерева. Василий Иванович не предложил сесть. Это был его излюбленный педагогический приём — держать визитёра перед массивным столом, как провинившегося ученика. На окнах — плотные шторы, оставшиеся со времен светомаскировки. Свет от зелёной лампы выхватывал из полумрака его руки, тяжёлые, способные подкову разогнуть,а человека согнуть. Легко.

— К празднику, — начал он, не глядя на меня, а изучая какой-то внутренний документ у себя в голове, — среди школ района будет проходить смотр художественной самодеятельности. Итоговый. Победители смотра получат почётное право участвовать в большом концерте посвящённом великой годовщине. В доме культуры имени Карла Маркса. Перед лучшими людьми района. А позже победители поедут в Чернозёмск, уже на областной смотр.