Книга Учитель Пения, страница 67 – Василий Щепетнев

И вот я — с баяном. Громко — да! И звук хороший. А, главное, все песни знаю! И, если класс себя хорошо ведёт, я сыграю одну-две мелодии по заявкам! Поэтому класс всегда ведет себя хорошо.

Играю я, а сам думаю.

По-прежнему никаких слухов о происшествии у Терновой старицы нет. Ни единого шёпота, ни единого даже намёка. Удивительно до крайности. Всё же — четыре тела разом. Даже в нынешние времена — немало. Герой Советского Союза погиб, гордость города. При загадочных обстоятельствах. Почему молчат?

А молчат. Время такое, молчаливое. Скажешь что-нибудь не в том месте, не тому человеку, с неправильной интонацией — и угодишь в места не столь отдалённые. А, впрочем, довольно-таки отдалённые. Край света, только без романтики. На ушко да, на ушко шепчут. Возможно. Но до меня эти шёпоты не доходят. Я — новое лицо, с таким лучше перебдеть, чем недобдеть.

Ладно, учителя. Коллеги-педагогини. При мне помалкивают по умолчанию, а не из-за специфики тем. Новенький,фронтовик, с приветом — кто его знает, что у него в голове, кроме контузии и нотных знаков. Но отец тоже ничего не слышал. А уж он-то свой в доску, ветеран труда, человек, чей слуховой аппарат настроен на местную частоту лучше любого детекторного приёмника. От него-то секретов быть не должно. Нет, прямо в лоб я не спрашивал: «Батя, а что говорят об убийствах недавних?» Такое у отца спрашивать не стоит. Он не дурак, догадается, что сынку не просто любопытно. Но он бы и сам рассказал, какая-никакая, а новость, а мы здесь живём, по этим улицам ходим. Раз не рассказал за вечерним чаем, щурясь на газету, — значит, нет слухов. Вообще. Как будто тех людей не убили. Как будто их просто стёрли, и точка.

Загадка? Да, загадка. Вся жизнь — загадка, упакованная в серый картон будней. Погожу. У меня полно времени. Время — единственное, что у меня пока в избытке.

Второе. Неизвестный шпион. Тот, которого я, по смутным намёкам, должен искать. О котором я почти ничего не знаю. А то немногое, что знаю, вызывает не уверенность, а сомнение. Не в том, что есть шпионы. В их существовании я нисколько не сомневаюсь. Мир полон шпионов. Они могут сидеть рядом в учительской, преподавать математику или черчение, выписывать журнал «Огонёк», иногда выступать на педсоветах. Или не выступать. Проблема не в том. Меня терзают смутные сомнения. Я сомневаюсь, что у меня, у нынешнего меня, есть полномочия, мандат и, что важнее, право искать этих шпионов. Ведь уволен я вчистую. Вчистую же, нет? После контузии, нет? Признан негодным. Благодарю за службу, бери шинель, ступай домой.

Контузия-то была, сомнений нет. Иначе откуда эти провалы? Прошлое Павла — назову его для простоты Павлом Первым, моим прямым предшественником в этом теле — для меня не открытая книга. Отнюдь. Это отдельные странички, вырванные кем-то и вложенные назад в случайном порядке. Часть испачкана, часть залита чернилами. А вся книга запаролена, зашифрована, и опять запаролена. Хранится в сейфе, к которому у меня нет ключа. Хотя время от времени кое-что и всплывает. Но не по первому запросу. Даже не по второму. Они приходят сами, когда им вздумается, обычно в самый неподходящий момент: когда я вывожу мелом на доске «Степь да степь кругом». Память моя, верная предательница! Она представляет собой облако чёрного шума, изредкапорождающие молнии воспоминаний. Но не по заказу. Помню, как мальчик Паша едва не утонул. Поплыл за старшими ребятами, и оказался на глубине. Плавал-то плохо, только изображал плавание, а сам касался ногами дня. А дно взяло, да ушло. Плыви, или тони. И я поплыл.