Книга Учитель Пения, страница 99 – Василий Щепетнев

Ветер снова усилился, пробираясь подплащ-палатку. Я вздрогнул. Не от холода. От внезапного, отчетливого ощущения, что помимо нас троих, здесь, в этой темноте, есть ещё кто-то. Кто-то, кто наблюдает. Не хулиган. Не пьяница. Кто-то серьёзный. Та самая машина, что проверяла, надёжны ли её винтик. Или, может, просто кошка шуршала в кустах?

— Тихо! — прошептал я.

Ваня и Вася замерли. Мы втроем вглядывались в ночь, превратившись в одно большое, настороженное ухо. Но кроме завывания ветра в проводах и далекого гудка паровоза со станции ничего не было.

— Кажется, никого, — прошептал Вася разочарованно.

— Кажется, — согласился я. Но стоял ещё минуту, не двигаясь. Кажется — оно разным бывает. Как гласила народная мудрость, креститься нужно на всякое кажется. Иногда кажется выносит тебе навстречу хулигана. А иногда — просто тишину, в которой слышен далекий, скрежет шестерёнок большой государственной машины. И этот скрежет страшнее любого хулигана.

Здесь мы были ближе к фонарю, и я мог ясно видеть лица временных подчиненных. Не просто видеть — изучать. Лица как лица, осунувшиеся, худые, с чего им быть иными? Кожа, натянутая на скулах, тени под глазами глубокие, как окопы. Оба школьники, то бишь иждивенцы, а на паёк иждивенца не разжиреешь. Паёк — это наука выживания, арифметика голода. Мало углеводов, мало жиров, с белками же вообще швах. Белок — это мифический зверь, которого иногда вспоминают в столовке, подавая баланду с плавающими островками неизвестного происхождения. Но никто не унывает, напротив, гордятся тем, что наша страна эшелонами посылает хлеб в Венгрию, Чехословакию, Польшу и даже в Германию. Вот это парадокс, да. Слюни капают, а на душе тепло и светло от сознания собственной щедрости.

Это я недавно заглянул в кинозал «Карлуши», и там перед фильмом крутили хронику. Показывали помощь народам, отринувшим фашизм и ставшим на путь строительства социализма. Кадры: полные зерном вагоны, улыбающиеся женщины в платочках, принимающие мешки с мукой, здоровенные мужики в рабочих спецовках, разгружающие ящики. Музыка бодрая, жизнеутверждающая. И зрители гудели одобрительно — вот-де какие мы, зла не помнящие, добрые, широкие, знай наших! Коллективная гордость — штука заразительная. Да-да-да, гордятся! Что зрители, я и сам в те минуты гордился, умеют же агитировать наши пропагандисты. Умеюттак, что на время забываешь про пустые карманы, пустые прилавки, пустые кастрюли и пустые желудки.

Гордился, хотя Андрюша и знал, что нынешний голод унёс немало народа. Умерли. Тихо, незаметно, никакой кинохроники. То ли полмиллиона, то ли полтора. Цифры плавают, как те островки непонятного в баланде. Но это по косвенным данным. По шепоту в очередях, по пустующим вдруг квартирам, по скупым, обрывающимся фразам на улице. А официального голода нет. Значит, и в самом деле нет, говорит моё теперешнее сознание, верное, не знающее сомнений. Вот в Зуброве же никто не умирает от голода. Ну, худые, так это полезно. Стройность. Там, в двадцать первом веке, через одного толстяки, говорит Андрюша. От машины к лифту, от лифта к дивану. Разве лучше? Ожирение, инфаркты, инсульты… Получается, мы, сегодняшние, впереди планеты всей. Не по сытости, так по здоровой худобе. Ни грамма жира, сплошные мускулы, кожа, кости.