Книга Девочка Черной Бороды, страница 93 – Екатерина Ромеро

Лейла всхлипывает, головой мотает, закрывает уши руками. Это жалкое оправдание ей уже ничем не поможет и мне, кстати, тоже. Слишком поздно, я узнал правду только тогда, когда окончательно ее сломал.

Я думал, Бакир любить не умеет, но на деле, я гораздо хуже. Мне нет прощения и не будет его никогда.

– Лейла…

Шаг к ней, а она назад пятиться, и я понимаю что все. Никакого пути обратно нет. Не приручить ее уже, это конец. Это сука, финал, между нами теперь пропасть.

Она не то, что прикасаться, целовать, ласкать, Лейла даже дотронуться к себе не дает, не слушает, не смотрит.

Перед глазами кадры, как я ее трахал при всех. Лучше бы я себе нож в глотку воткнул и все. Не видеть, не знать, чтобы с ней сделали другие.

Я оказался слабее, слишком жадный, слишком моя уже она, никому не дал к ней прикоснуться.

Ее бы порвали на куски. Сука, Лейла бы умерла на месте без всякого шанса. Без всякого, блядь,ножа.

– Так все, иди сюда.

Подхожу и подхватываю ее на руки, не обращаю внимания на слабые трепыхания, на дрожь, на то, как она боится теперь. Меня.

– Спокойно, никто тебя не трогает, Лейла!

Отношу ее на диван, хватаю аптечку. Никаких слуг и помощников, мне придется все делать самому. Я должен, должен хотя бы как-то ей помочь. Чем смогу, хоть и понимаю прекрасно, что ничего Лейле уже не поможет. И мне тоже.

Это больно, что делать не знаю. Она плачет, тяжело дышит, всхлипывает. Слезы катятся по красивому лицу, а я не могу, это просто невыносимо.

– Хватит плакать! Лейла, я прошу тебя! У тебя сейчас сердце остановится, прекрати!

Хватаю ее за плечи, встряхиваю, но действует ровно наоборот. Она дрожит, аж заикается и я хватаюсь за голову.

Глубокий вдох, выдох, ваша взяла, господин мэр.

Беру аптечку. Сажусь рядом. Лейла закрывает глаза. Отворачивается и мы молчим.

Мне нечего больше сказать. Я беру ножницы и молча обрезаю бинт на ее шее. Она дрожит, ресницы трепещут, не смотрит на меня, едва дышит.

Проклинаю все на свете, когда снимаю повязку и вижу свежий шов, стянутый нитками. Страшный, красный, воспаленный.

Девять швов, я все еще помню это ощущение. Делать ей больно. Словно себя резать, да еще и так, чтобы ни один мускул не дрогнул. Чтобы отец не понял, что мне ее чисто теоретически хотя бы, может быть жаль.

– Тихо. Не дергайся.

Вздрагивает, когда обрабатываю рану антисептиком, а после накладываю новую повязку.

– Все уже. Все.

Укрываю Лейлу отделом, поднимаюсь. Она так глаз и не открыла. Сопит в две дырочки, молчит. Ни слова, ни звука от нее, это тоже моя работа.

Мы так женщин никогда не казнили. Это просто уму непостижимо, и я сам в этом виноват. Я тогда был моложе, я поклялся на крови и назад уже не отмотаешь, я ее казнил. И оставил там, я знаю.

– Там Адиль еду привез. Еще горячая.

Спрашиваю, а Лейла даже не двигается. Глаза открыла, смотрит на меня.

– Плов с мясом есть. Будешь? Сама поешь, я тебя не трону.

Кивает, иду на кухню. Забыл я уже, если честно, каково это самому хотя бы еду разогревать. Вот что значит быть мэром, я оторван от жизни.

Все мне подавали, помогали, готовили. На мне только принятие решений и было. А теперь я сам хочу помочь ей, хотя понимаю прекрасно, что это ничтожно мало по сравнению с тем, что эта девочка пережила по моей дурости.

Подаю ейплов с хлебом, готовлю сладкий чай. Когда приношу все это, Лейла уже спит. Ее светлые ресницы подрагивают. Ставлю поднос на стол рядом. Я не знаю, что мне делать. Я впервые в жизни в тупике.