Книга Вианн, страница 113 – Джоанн Харрис

Но по-настоящему фургон изменился снаружи. Стефан выкрасил его в оранжевый цвет, нарисовал плоды какао коричневым, золотым, алым и розовым и написал на боку слово Xocolatl изящным почерком с завитушками. Выглядит ярко и броско, и Ги не скупится на благодарности и похвалу.

Махмед ничего не сказал. Он всю неделю какой-то замкнутый, его обычно подвижное лицо застыло и ничего не выражает. «Он оттает, – говорит Ги с привычным оптимизмом. – Вот увидишь. Так всегда бывает».

Не уверена. Я никогда раньше не видела Махмеда таким. Он не проронил ни слова, даже когда увидел, что Стефан сделал с его фургоном. Он просто работает, ест вместе с нами, спит на своем обычном месте. Но чего-то не хватает. Он словно облачился в броню. Не реагирует даже на дружеское подтрунивание Ги. Завтра мы со Стефаном собираемся налаживать контакт с людьми с помощью фургона и горячего шоколада, Ги будет работать над своими эскизами, а Махмед класть новую напольную плитку цвета охры и золота, в тон стенным росписям, в торговом зале. Нам стоило бы радоваться. Все в срок, все на местах. И все же в воздухе висит предчувствие беды, как будто сила, которую я призвала на прошлой неделе, готова обернуться против нас. Голос матери во мне говорит: ветер не приходит по твоему зову.И все же я чувствую в себе эту силу. Попробуй меня. Отведай. Вкуси.

Я приготовила большую миску ганаша из испорченной партии. Если шоколад свернулся, его можно размягчить, добавив теплой воды и перемешав. Ги этим методом брезгует, потому что такой шоколад уже не станет твердым, он годится только для соусов или напитков. Но из него можно сделать ганаш, так что он не совсем уж пропал, а остальное я положу в торт, который буду подавать с горячим шоколадом.

Я использовала один из рецептов Марго – Gâteau Liégois с пышным ванильным кремом и чередующимися слоями ганаша. Завтра он поможет нам принести в мир немного добра. Интересно, как бы Марго к этому отнеслась? Моя мать говорила, что человек живет, пока его помнят. Марго живет в своих рецептах, дарит утешение незнакомцам, кормит мир. Если бы она смогла сама воспитывать Эдмона, то научила бы его готовить этот торт, давала бы облизывать ложку, показала, как разравнивать ганаш кондитерским шпателем. Я живо представила себе Марго и Эдмона: на их лицах лежит теплый свет из окна, головы почти соприкасаются, когда они вместе заглядывают в миску с ганашем. И Луи тоже здесь. Я никогда не видела Луи таким, его лицо сияет от радости.

Все сложилось бы совершенно иначе, подумала я, если бы Эдмон остался в La Bonne Mère. Ребенок – это будущее, обещание, что мир не забудет о нас. Я подумала о своей маленькой Анук размером не крупнее манго, и о Мольфетте, и о заливе в Нью-Йорке, и о стопке газетных вырезок в бумагах мамы.

И хотя на кухне тепло, по моей спине пробегает внезапный холодок – как будто кто-то прошел по моей могиле,как говорила мать. Я беру наполовину опустевшую миску ганаша, кладу немного на язык и чувствую, как он тает, высвобождая ароматы и вкусы, поднимающиеся к нёбу, точно безмолвные молитвы, и думаю: кем же ты была, мама? Кем ты на самом деле была? И если я этого не знаю, то откуда же мне знать, кто на самом деле я – Энни или Анна, Сильвиан или Вианн? Как мне выбрать нужную из множества жизней, в какой из проблесков возможного верить?