Книга Забытая цивилизация, страница 4 – Евгений Громов

Ли, который обычно держался от эмоциональной бурной реакции в стороне, вдруг издал странный, негромкий звук – похожий на смех и на всхлип одновременно. Его руки, робкие и тонкие, дрожали, и когда он отстранил ладонь от панели, на ней остался робкий отпечаток, будто кто‑то взял его за руку и вложил в неё что‑то чужое. Виктор стрелой шагнул к блоку и отключил питание; гул стих, панели погасли, и тёмные залы снова поглотили их дыхание. Но возвращение в реальность было болезненным: у каждого в голове остался шрам – несколько лишних образов, которые не желали уходить, как камни, прилипшие к обуви.

Яна записывала симптомы: бессонница, дезориентация, повышенная раздражительность. Она отмечала, что у Маркоса началось учащённое сердцебиение и странные визуально‑психические эпизоды – он видел движения в темноте, которых не было. "Это не просто галлюцинации", – шептала она Анне. – "Это чужие воспоминания, наслоившиеся на наши нейросети. Они воруют пространство для мыслей". Когда они вернулись в лагерь, растёкшиеся образы дали знать о себе снова. Ночь была беспокойной: кто‑то вахтовой увидел, как в отдалённой арке что‑то движется – сначала как переливающийся туман, затем как рука, сделанная из обломков, и наконец – как рот, открывшийся слишком широко.Те, кто стоял вблизи, слышали едва различимый шёпот – не слова, а вибрации в черепе, словно кто‑то прошил в ухо нить и тихо тянул её. Один из дронов, оставшийся на страже, внезапно включился и направил объектив прямо на Маркоса; в кадре видно было, как по его руке расползались тонкие прожилки светящегося материала – не кровь, а жидкое стекло, будто рукопожатие между плотью и кристаллом.

На следующее утро у Маркоса разыгрался приступ – он вцепился в стол, зубы стиснуты, глаза выпучены. Он начал хрипеть, и из его рта вырвались звуки, которые никто не мог назвать человеческими – то ли повторение чужого языка, то ли имитация. Яна пыталась вмешаться: лекарство, успокоительные, защитный шлем – ничего не помогало. Его кожа под локтями покраснела, и вдруг одна часть раны на старом порезе разверзлась: из неё выпала тонкая, блестящая жилка, похожая на маленькую кристаллическую нить. Она была ещё тёплая. Когда Виктор взял её пинцетом, она задрожала и ожила, как живая гусеница, сверкнув маленьким внутренним светом, но затем моментально затихла, распавшись на пыль, которая сразу же, казалось, вписалась в пыль лагеря.

Анна ощущала, как контроль над ситуацией соскальзывает. Она знала, что нужно немедленно отправить данные на орбиту и вызвать удалённую экспертную группу, но связь была нестабильна: несколько пакетов данных за ночь пришли из урезанных фрагментов, другие – искажённые. Более того, ее собственные сны начали наполняться знакомыми лицами, но не людей команды – образами тех, кто, вероятно, жил в этом городе: дети с пустыми глазами, старики, у которых изо рта выпадали крошечные стеклянные нити, и целые ряды людей, стоящих перед кристаллами, как у алтаря.

Ночью кто‑то услышал шёпот снова – но теперь он был ближе, почти у палатки. Шёпот не требовал входа, он просил – ласкал – ласка, которая обещала знание и обещала конец боли. Маркос, лежа в бессильном полусне, внезапно рванулся и с криком схватился за шею, как будто кто‑то невидимый попытался вцепиться в его глотку. На палатке появились свежие полосы – не порезы, будто когти, оставленные чем‑то тонким и твёрдым. Кровь выступила тонкими линиями, и на коже высохли маленькие блестящие кристаллики, которые тут же рассыпались при прикосновении, оставляя после себя белый налёт. Эта ночь стала рубежом: они ужене просто исследовали разум – разум начал следить обратно. И чем глубже они копали, тем больше выяснялось, что то, что лежало в архиве, не собиралось оставаться мёртвым. Оно хотело быть услышанным. И чем сильнее их уши откликались, тем громче становился его шёпот.