Книга Пять замерзших сердец, страница 43 – Лора Манель

Позвонил Марк. Он в панике. Объяснил, что только что вышел от адвоката и ему необходимо выговориться, но терзать душу Жозетте не хочется. Он рассказывал, и мне становилось все хуже. Одно дело – предполагать, что сестра совершила преступление, и совсем другое – слушать изложение фактов и представлять Кэти, захватившую на занятия йогой кухонный нож, скотч и снотворное. Вот она пьет чай с ничего не подозревающей жертвой, подсыпает ей отраву, сажает в машину, тащит на болота, связывает, убивает несколькими ударами ножа, потом бросает тело в зарослях, словно тушу мертвого животного. Я слушала Марка и не знала, что отвечать. Все повторяла, как дура: «Это невозможно… Это невозможно…» – как будто и правда сомневалась. Все чудовищно драматично, я это понимаю, но в глубине души верю, что сестра могла убить. Она с ума сходила по Жилю… И сделала то, что сделала, в приступе безумия. Как пишут в газетах: «Преступление по страсти…» Но мне вряд ли стоит делиться определением с зятем.

В голову приходит единственно возможное решение: заявить о помрачении сознания. Если Катрин признают сумасшедшей, ее освободят от уголовной ответственности. «Но она вменяема…» – вздыхает Марк, и я чувствую, что он на грани отчаяния и готов разрыдаться.

Муж моей сестры уничтожен, а меня сжигает стыд, ведь я была ее сообщницей. Нет, не в юридическом смысле, но в моральном, потому что знала о ее романе с Жилем Лансье и страсти, пожиравшей душу Катрин, о ее жажде мести. Я знала, но никогда – клянусь, никогда! – не думала, что она совершит непоправимое.

Молитвы не помогли. Как и надежды вкупе с ожиданиями. Рождественского чуда не случилось: Катрин предъявили обвинение, и в марте будущего года она предстанет перед судом присяжных. Следствие закончено, дело ловко состряпано – и вот вам результат. Я узнала давно, но все еще не могу поверить и тем более принять. Нет, моя дочь не преступница, и, если потребуется, я буду кричать об этом на всех углах!

Моя дочь, моя бедная девочка, моя Катрин… Тебя оправдают, потому что хочу верить в правосудие людей. Присяжные увидят и поймут, что ты женщина с безупречной репутацией. Они не будут пристрастны, в отличие от следователей, видевших в тебе женщину, на которую можно повесить преступление, совершенное каким-то кровавым монстром. Ты не чудовище. Нет! Я знаю, кого произвела на свет, знаю, что в тебе не было и нет ни грамма преступных наклонностей. Ты не заслуживаешь публичного поругания и осуждения. Не могу представить тебя на скамье подсудимых… Разглядываю твои фотографии – детские и школьные, ты сидишь на стуле, за партой или стоишь, – и гоню прочь мысли о заседании суда, где публика будет требовать твоей головы! Нет, не могу.

Близится Рождество, и оно будет еще грустнее, чем прошлое. В этом году ты не вышла на свободу. Мы нервничаем в ожидании процесса. Между нами – Марком, Натали и мной – возникло едва ощутимое напряжение, взаимное недоверие дало ядовитые всходы. Мы, конечно же, по-разному оцениваем факты и по-разному видим будущее. Натали сомневается, я надеюсь, мой зять, похоже, опустил руки. Официально он все еще поддерживает Катрин. Он здесь и не отстранится, но что-то в нем изменилось. Я не могу понять, что именно.

А дети… Они в ожидании освобождения матери обрели некое неустойчивое равновесие. Но что будет, если наши ожидания не оправдаются и Катрин проведет остаток жизни в тюрьме? Ведь если преступление признают преднамеренным, ее могут приговорить к тридцати годам заключения.