Книга Пять замерзших сердец, страница 64 – Лора Манель

Не удивлюсь, если аноним написал нечто подобное Жилю Лансье. Например так: «Вы не должны были изменять жене, месье Лансье. Вы забыли об ответственности? Ее смерть будет на вашей совести ВСЮ ВАШУ ЖИЗНЬ…» У меня разыгралось воображение… Моя душа никогда не успокоится.

Я мучаю себя и буду мучить денно и нощно, вспоминая процесс, речи юристов, приговор. Все смешивается у меня в голове. Я вижу лица любовников – моей жены и Жиля Лансье. Представляю их свидания, послания, которыми они обменивались, слова любви и секстинг… На суде все было обнародовано, нас не пощадили. Моментами у меня возникало желание отделать Лансье по полной программе. Не позволили обстоятельства, место действия и присутствие публики, а полицейская охрана наверняка помешала бы мне затеять драку во Дворце правосудия.

И это странно, потому что гораздо чаще я не испытывал ни ярости, ни ревности, как будто уже отстранился: прошло много времени, выяснились факты куда более серьезные, чем связь Катрин и Лансье. Я словно бы вышел из роли мужа, и все утратило смысл. Время для борьбы миновало. Зло свершилось. Давно. Для меня и для них все кончено.

Теперь важны только дети. Им придется взрослеть без матери… Нет, с матерью-заключенной, виновной в доказанном тягчайшем преступлении. Я должен помогать им расти, поддерживать и защищать. Голова кружится от масштабности задачи. Я так устал…

Воскресенье, 23 марта 2003 г.: день приговора + 2

В пятницу я не выдержала… Сломалась. Плакала, плакала, плакала… Вчера тоже не могла писать. Не знаю, как мне удается удерживать карандаш в пальцах сейчас. Я так говорю, но вообще-то, дай я волю перу, могла бы заполнить словами о том, что чувствую, не только этот блокнот, но как минимум еще два. Слишком много мыслей просятся на бумагу, столько всего нужно сказать, выплеснуть, что поток никогда бы не кончился. Если бы у меня были силы и время и не было обязательств, связанных с моим возрастом, необходимости спать и есть, я писала бы дни напролет не останавливаясь. Даже не дышала бы. Я сейчас похожа на автоматическую скороварку, но иногда шок и резкий упадок сил действуют как анестезия, и я наполняюсь пустотой. Сейчас у меня переизбыток энергии, можно много месяцев писать дневник (личный дневник дочери преступницы, это вам не банальщина какая-нибудь).

А Флориан… бедный малыш. Ему сейчас восемь, скоро будет девять, но он остается нашим пупсиком. Фло мало что понимает (еще меньше нашего). Папа постарался объяснить ему, что мама призналась, что сделала ту большую глупость, о которой нельзя рассказывать… поэтому она выйдет из тюрьмы через двадцать лет (два она уже отсидела). Интересно, как мой брат представляет себе эту «большую глупость»? Наверное, думает, что цена слишком высока. Мне кажется, он будет послушным и благоразумным, узнав, как легко попасть в тюрьму.

Когда мама выйдет, ему исполнится двадцать восемь лет (если выйдет). А мне – тридцать пять… Голова кружится, и плакать хочется.

Мы много плакали. Очень, очень много. Папа тоже. В пятницу был День весны. Не для нас. Мы узнали приговор, и 21 марта больше никогда не будет Днем весны. Мы остались в зиме. Вся жизнь станет зимой. Долгой-предолгой зимой (не радостно-снежной с лыжами и санками, а серой, ветреной, дождливой, угрюмой и печальной).